– Тогда сам и получишь квитанцию.

При этих словах у Иосафа заметно уже дрожал голос.

– Слушаюсь, - отвечал покорно бурмистр.

– Тогда и получишь, - повторил Иосаф.

– Слушаю-с. Сделайте милость, батюшка, уж не оставьте.

– Будь покоен, - говорил Ферапонтов, потупляя глаза.

– Желаю всякого благополучия, - сказал бурмистр, раскланиваясь.

– И тебе того же, любезный, желаю, - отвечал Иосаф и подал даже бурмистру руку.

Тот, очень довольный этим, еще раз раскланялся и вышел.

Выражение лица Ферапонтова в ту же минуту изменилось: по нем пошли какие-то багровые пятна. Он скорыми шагами заходил по комнате, грыз у себя ногти, потирал грудь и потом вдруг схватил и разорвал поданное вместе с деньгами бурмистром объявление на мелкие кусочки, засунул их в рот и, еще прожевывая их, сел к столу и написал какую-то другую бумагу, вложил в нее бурмистровы деньги и, положив все это на стол, отошел опять к окну.

Спустя недолго воротился и непременный член. Кряхтя и охая, он уселся на свое место.

– Взнос тут есть, - проговорил Иосаф, не оборачиваясь и продолжая смотреть в окно.

Старик, надев очки, стал неторопливо просматривать бумагу.

– А, ну вот, - Костырева внесла, - проговорил он, наконец.

Иосафа подернуло.

– Михайло Петрович, позвольте мне опять домой уйти, я опять себя чувствую нехорошо, - произнес он.

– Ступайте, ступайте, в самом деле вы какой-то пересовращенный, сказал начальник, глядя на него с участием.

Иосаф, по-прежнему ни на кого не глядя, прошел канцеляриею. Спустившись с лестницы и постояв несколько времени в раздумье, он пошел не домой, а отправился к дому Дурындиных. Там у ворот на лавочке он увидел сидящего лакея-казачка.

– Дома господа?
– спросил он.

– Никак нет-с, - отвечал тот.

Иосаф побледнел.

– Где же они?

– Гулять ушли-с на бульвар.

У Иосафа отлегло от сердца.

– Ну, так и я туда пойду, - проговорил он уже с улыбкой и, вынув из кармана рубль серебром, дал его лакею.

Тот даже удивился.

– Они там-с наверное, - подтвердил он.

Иосаф проворно зашагал к бульвару. На средней главной аллее он еще издали узнал идущего впереди под ручку с сестрою Бжестовского, который был на этот раз в пестром пиджаке, с тоненькой, из китового уса, тросточкой и в соломенной шляпе. На Эмилии была та же белая шляпа, тот же белый кашемировый бурнус, но только надетый на голубое барежевое платье, которое, низко спускаясь сзади, волочилось по песку. Какой-то королевой с царственным шлейфом показалась она Иосафу. На половине дорожки он их нагнал.

– Ах, Асаф Асафыч!
– воскликнула Эмилия и заметно сконфузилась. Скажите, где вы это пропадали?

– Я ездил-с и сейчас только вернулся, - отвечал Иосаф и тут только, встретясь с такими нарядными людьми, заметил, что он был небрит, весь перемаран, в пуху и в грязи, и сильно того устыдился.
– Извините, я в чем был в дороге, в том и являюсь!
– проговорил он.

– О, боже мой, только бы видеть вас!
– сказала Эмилия и, оставив руку брата, пошла рядом с Иосафом.
– Но где ж вы именно были?
– спросила она.

– Я ездил-с по вашему делу. Оно кончено теперь... Я сегодня и деньги уже внес.

– Нет, не может быть?
– воскликнула Эмилия растерянным голосом, и щечки ее слегка задрожали и покрылись румянцем, на глазах навернулись слезы.

– Внес-с, - отвечал Иосаф, тоже едва сдерживая волнение.

– Брат! Асаф Асафыч говорит, - продолжала Эмилия, относясь к Бжестовскому, - что он наше дело кончил и внес за нас.

– Не может быть!
– воскликнул тот, очень, кажется, в свою очередь, тоже удивленный.
– Но где же вы денег взяли?

– Я занял тут у одного господина!
– отвечал с улыбкой Иосаф.
– Теперь только надо поскорее продать вам лес и мельницу.

– Ну да, непременно, как можно скорее!
– проговорила с нервным нетерпением Эмилия.

– Я готов хоть завтра же ехать, - отвечал, пожимая плечами, Бжестовский.

– Да уж, пожалуйста; а то мне, пожалуй, худо будет, - проговорил Иосаф и опять улыбнулся.

– Боже мой! Я опомниться еще хорошенько не могу, - говорила Эмилия, беря себя за голову.
– Асаф Асафыч, дайте мне вашу руку, - прибавила она.

Иосаф подал.

– Но, может быть, вы не любите с дамами ходить под руку, - сказала она, пройдя несколько шагов.

– Напротив-с, - это для меня такое блаженство, - отвечал Иосаф.

Эмилия крепко оперлась на его руку. Герой мой в одно и то же время блаженствовал и сгорал стыдом. Между тем погода совершенно переменилась; в воздухе сделалось так тихо, что ни один листок на деревьях не шевелился; на небе со всех сторон надвигались черные, как вороново крыло, тучи, и начинало уж вдали погремливать.