– Конечно... впрочем, все-таки... ты не рассердись, Владимир Андреич, я говорю это так: все-таки ужасно пожертвовать дочерью...

– Да какой черт ею жертвует? Не в Сибирь ссылают, замуж выдают; она, я думаю, сама этого желает. Жертвуют ею! В этом деле скорей наш брат жертвует. Будь у меня состояние, я, может быть, в зятья-то пригнул бы и не такого человека.

– Да ведь это я так только сказала...

– И так говорить не следует. Надобно ли нам о себе-то подумать?

– Конечно, надобно.

– Наш ведь век еще не определен!

– Конечно, еще не определен: может быть, мы еще долго будем жить.

– То-то и есть: долго жить. Теперь позови-ка Юлию... Я поговорю с ней, а после и ты ей внуши хорошенько: во-первых, что она бедная девушка, что лучше ей жениха быть не может, а в девках оставаться нехорошо, да и неприлично в наш век.

Марья Ивановна вышла. Владимир Андреич, оставшись один, погрузился в размышления. Через несколько минут вошла, в сопровождении матери, невеста, с заплаканными глазами и бледная, как полотно.

– Поди, поцелуй меня, Юлия, - сказал Владимир Андреич ласковым тоном, сядь поближе.

Юлия поцеловала отца и села.

– Знаешь ли ты, - начал он своим внушительным тоном, - что всякая порядочная девушка в двадцать лет должна думать выйти замуж?

– Знаю, папа.

– Ты порядочная девушка?

Юлия молчала.

– Тебе двадцать лет? Что ж из этого следует? То, что ты должна думать выйти замуж.

– Но, папа, я еще не хочу.

– Ты не можешь не хотеть, на том основании, как я сказал, что порядочная девушка в двадцать лет хочет замуж; но теперь другой вопрос: за кого выйти замуж?

– Мне он очень гадок.

– Хорошо: этот гадок, положим, так. Стало быть, ты кого-нибудь имеешь в виду. Может быть, в тебя кто-нибудь влюблен и уж делал тебе предложение? Кто ж это такой? Бахтиаров, что ли?

– Мне никто не делал предложения, - отвечала, вспыхнув, Юлия Владимировна.
– Я пойду, папенька, в монастырь.

– Прекрасно! Ступай в монастырь, только завтра же; зачем же тебе отягощать нас? Мы, стало быть, ничего уже не можем для тебя сделать. Мы поедем в Петербург, а ты ступай в монастырь.

Юлия залилась слезами.

– Вот видишь, - начал снова Владимир Андреич, - это только пустые слова, а в таком важном деле пустых слов говорить не следует. Плакать нечего, а надобно слушать, что говорят.

– Мне хочется, папенька, пожить с вами.

– Пожить с нами! Это всего лучше! На все, сударыня, свое время: с нами ты уж пожила; теперь тебе надобно выйти замуж, - ведь ты с этим сама согласна. Ну, скажи, согласна ли?

– Согласна.

– Прекрасно! Что ж тебя останавливает? Каков этот человек?

– Он совершенный тюфяк, папа.

– Вот то-то и есть; тебе, по молодости, не должно ни в чем полагаться на собственные понятия. А я тебе лучше растолкую, что это за человек. Во-первых, я знал его отца и мать; отец был очень честный человек, а мать умная и добрая женщина; во-вторых, он сам учился а университете и имеет уже три чина. Что же из этого выходит? Этот жених умный человек, по месту своего воспитания, потому что это высшее заведение, и должен быть добрый человек, по семейству, в котором он родился, а главное - состояние: пятьдесят душ незаложенных; это значит сто душ; дом как полная чаша; это я знаю, потому что у Василья Петровича бывал на завтраках; экипаж будет у тебя приличный; знакома ты можешь быть со всеми; будешь дамой, муж будет служить, а ты будешь веселиться; народятся дети, к этому времени тетка умрет: вот вам и на воспитание их. Чего ж недостает в этом женихе?

– Он очень необразован, папа.

– Нет, необразован быть он не может; разве только неловок, не шаркун; да ведь муж не танцевальный учитель. Это ведь в танцмейстеры да в паяцы выбирают ловких.

Владимир Андреич замолчал. Из всех его рассуждений Юлия поняла, кажется, только то, что папенька непременно решился ее выдать за Бешметева и что теперь он говорит ласково, только убеждает, а потом, пожалуй, начнет кричать и, чего доброго, посадит в монастырь.

– Ну, Марья Ивановна, ты теперь с нею поговори, - сказал Владимир Андреич и вышел.

Юлия по уходе отца принялась плакать. Марья Ивановна тоже едва удерживалась.

– Он меня, пожалуй, прогонит, - говорила Юлия, утирая слезы.

– Что мудреного, друг мой? Выходи лучше, Джулинька. Что? Бог милостив.

– Да он мне гадок, maman.

– Привыкнешь, душа моя, ей-богу, привыкнешь. Этого ведь нельзя наперед сказать; сначала не нравится, а после полюбишь; а иногда и по любви выходят, да после даже ненавидят друг друга. Он добрый человек: по крайней мере он будет тебе повиноваться, а не ты ему.