Шрифт:
– Нечего тут рассуждать, а извольте одеваться и ехать. Константин! Дай барину одеться.
И Лизавета Васильевна вместе с лакеем начали наряжать брата. Герой мой как будто был не совсем в своем уме, по крайней мере решительно не имел ясного сознания и, только одевшись, немного опомнился: уселся на диван и объявил, что не поедет, потому что Феоктиста Саввишна врунья и что, может быть, все это вздор. Лизавета Васильевна начала терять надежду; но от свахи получено было новое, исполненное отчаяния письмо, в котором она заклинала Павла ехать скорее и умоляла не губить ее. Этот новый толчок и убеждения Лизаветы Васильевны подействовали на Павла как одуряющее средство: утратив опять ясное сознание, он сел на дрожки и, не замечая сам того, очутился в передней Кураевых, а потом объявил свое имя лакею, который и не замедлил просить его в гостиную.
Простояв несколько минут на одном месте и видя, что уже нет никакой возможности вернуться назад, Павел быстро пошел по зале; решившись во что бы то ни стало не конфузиться, и действительно, войдя в гостиную, он довольно свободно подошел к Кураеву и произнес обычное: "Честь имею представиться".
– Очень приятно, весьма приятно, - перебил Владимир Андреич, взяв гостя за обе руки, - милости прошу садиться... Сюда, на диван.
Павел сел. Владимир Андреич внимательным взором осмотрел гостя с головы до ног. Бешметеву начало становиться неловко. Он чувствовал, что ему надобно было что-нибудь заговорить, но ни одна приличная фраза не приходила ему в голову.
– Я знал вашего батюшку и матушку, - начал опять Владимир Андреич. Мне очень приятно вас видеть у себя в доме. Вы, как слышно, не любитель общества: сидите больше дома, занимаетесь науками.
– Да, я больше бываю дома, - проговорил, наконец, Павел.
– Это очень похвально... Рассеянные молодые люди как-то бывают неспособны к семейной жизни: теряются... заматываются... Конечно... кто говорит? С одной стороны, не должно бегать и людей...
Владимир Андреич остановился с тем, чтобы дать возможность заговорить своему собеседнику; но Павел молчал.
"Уж чересчур неговорлив: видно, самому придется начать", - подумал Владимир Андреич и начал:
– Вчерашний день Феоктиста Саввишна...
Здесь опять он замолчал и остановился в ожидании, не перебьет ли его речь Бешметев; но тот сидел, потупившись, и при последних словах его весь вспыхнул.
– Через Феоктисту Саввишну, - продолжал Владимир Андреич, - угодно было вам сделать нам честь... искать руки нашей старшей дочери.
– Я был бы очень счастлив...
– проговорил, наконец, Павел.
– Очень верю и благодарю вас за это, - возразил Владимир Андреич, - но позвольте мне с вами говорить откровенно: участь ваша совершенно зависит от выбора дочери, которой волю мы не смеем стеснять. Очень естественно, и в чем я даже почти уверен, что она, руководствуясь своим сердцем, согласна. Но мы, старики-родители, на эти вещи смотрим иначе: во-первых, нам кажется, что дочь наша еще молода, нам как-то страшно отпустить ее в чужие руки, и очень натурально, что нас беспокоит, как она будет жить? Любовь - сама по себе, а средства жизненные - сами по себе, и поэтому, изъявляя наше согласие, нам, по крайней мере для собственного спокойствия, хотелось бы знать, что она, будучи награждена от нас по нашим силам, идет тоже не на бедность; и потому позвольте узнать ваше состояние?
– У меня пятьдесят душ.
– Чистые?
– Чистые-с.
– И деньги есть?
– Есть небольшие.
– Примерно - сколько?
– Тысяч пять.
– Стало быть, после старика-батюшки ничего еще не продано, не заложено и не истрачено?
– Нет, ничего-с.
– Благодарю вас за откровенность; я, признаться сказать... вы извините меня; теперь, конечно, прошлое дело, - я, признаться, как-то не решался... мало даже советовал... но, заметя ее собственное желание... счел себя не вправе противоречить; голос ее сердца в этом случае старше всех... у нее были прежде, даже и теперь много есть женихов - очень настоятельных искателей; но что ж делать? не нравятся... Так богу угодно... Родством своим я могу похвастать: вот вы, когда войдете в наше семейство, увидите сами, и надеюсь, что вы любовию своею и уважением вознаградите нас за нашу в этом случае жертву... Сейчас я приглашу жену... Марья Ивановна!
Марья Ивановна вошла и, жеманно поклонившись Павлу, села на ближайшее кресло.
– Павел Васильич, - начал Кураев, - делает честь нашему семейству и просит руки Юлии. Я говорил им, что это зависит от нее самой.
– Конечно, это зависит совершенно от ее желания, - отвечала Марья Ивановна.
– Нынче на брак, - подхватил Владимир Андреич, - не так уже смотрят, как прежде: тогда, бывало, невест и связанных венчали. Мы это себе уж не позволим сделать.
– Как можно? Мы этого никогда не позволим себе сделать, - подтвердила Марья Ивановна.
– Позовите же Юлию.
Марья Ивановна вышла и скоро возвратилась с Юлиею.
– Подойди сюда поближе, Джули, - начал Владимир Андреич.
– Павел Васильевич делает тебе честь и просит твоей руки, на что ты вчерашний день некоторым образом и изъявила уже твое согласие. Повтори теперь твои слова.
Юлия, с бледным лицом, с висящими на ресницах слезами, тихо проговорила:
– Я согласна.
Павел, кажется, ничего не слышал, ничего не понимал; он стоял, потупившись, как бы не смея ни на кого взглянуть, и только опомнился, когда Владимир Андреич сказал ему, подавая руку дочери: