Барон при этом обратился весь во внимание.

– Вы, может быть, знаете, - отнесся уже прямо к нему Михайло Борисович, - что одно известное лицо желает продать свой дом в казну.

Барон наклонением головы своей изъяснил, что он знает это.

– А этот господин, - продолжал Михайло Борисович, мотнув головой на дверь и явно разумея под именем господина ушедшего генерала, - желает получить известное место, и между ними произошло, вероятно, такого рода facio ut facias [84] : "вы-де схлопочите мне место, а я у вас куплю за это дом в мое ведомство"... А?
– заключил Михайло Борисович, устремляя на барона смеющийся взгляд, а тот при этом сейчас же потупился, как будто бы ему даже совестно было слушать подобные вещи.

– Ну, и черт их там дери!
– снова продолжал Михайло Борисович, нахмуривая свои брови.
– Делали бы сами, как хотят, так нет-с!.. Нет!.. даже взвизгнул он.
– Сегодня этот господин приезжает ко мне и прямо просит, чтобы я вотировал [7] за подобное предположение. "Яков Петрович!
– говорю я.
– Я всегда был против всякого рода казенных фабрик, заводов, домов; а в настоящее время, когда мы начинаем немножко освобождаться от этого, я вотировать за такое предположение просто считаю для себя делом законопреступным".

– Это совершенно справедливо-с, - подхватил вежливо барон, - но дом все-таки, вероятно, будет куплен, и господин этот получит желаемое место.

Михайло Борисович на довольно продолжительное время пожал своими плечами.

– Очень может быть, по французской поговорке: будь жаден, как кошка, и ты в жизни получишь вдвое больше против того, чего стоишь!
– произнес он не без грусти.

Пока происходил этот разговор, Марья Васильевна, видя, что барон, начав говорить с Михайлом Борисовичем, как бы случайно встал перед ним на ноги, воспользовалась этим и села рядом с племянником.

– Завтра едешь?
– спросила она его ласковым голосом.

– Завтра, ma tante [85] , - отвечал тот, держа по-прежнему голову в грустно-наклоненном положении.

– Жаль мне, друг мой, очень жаль с тобой расстаться, - продолжала старушка: на глазах ее уже появились слезы.

– Что делать, ma tante, - отвечал князь; видимо, что ему в одно и то же время жалко и скучно было слушать тетку.

– Нынешней весной, если только Михайло Борисович не увезет меня за границу, непременно приеду к вам в Москву, непременно!..
– заключила она и, желая даже как бы физически поласкать племянника, свою маленькую и сморщенную ручку положила на его жилистую и покрытую волосами ручищу.

– Приезжайте, - отвечал он, а сам при этом слегка старался высвободить свою руку из-под руки тетки.

– Пойдемте, однако, обедать!
– воскликнул Михайло Борисович.

Все пошли.

Когда первое чувство голода было удовлетворено, между Михайлом Борисовичем и бароном снова начался разговор и по-прежнему о том же генерале.

– Мне говорил один очень хорошо знающий его человек, - начал барон, потупляясь и слегка дотрогиваясь своими красивыми, длинными руками до серебряных черенков вилки и ножа (голос барона был при этом как бы несколько нерешителен, может быть, потому, что высокопоставленные лица иногда не любят, чтобы низшие лица резко выражались о других высокопоставленных лицах), - что он вовсе не так умен, как об нем обыкновенно говорят.

– Не знаю-с, насколько он умен!
– резко отвечал Михайло Борисович, выпивая при этом свою обычную рюмку портвейну; в сущности он очень хорошо знал, что генерал был умен, но только тот всегда подавлял его своей аляповатой и действительно уж ни перед чем не останавливающейся натурой, а потому Михайло Борисович издавна его ненавидел.

– И что вся его энергия, - продолжал барон несколько уже посмелее, ограничивается тем, что он муштрует и гонит подчиненных своих и на костях их, так сказать, зиждет свою славу.

Михайло Борисович усмехнулся.

– Есть это немножко!.. Любим мы из себя представить чисто метущую метлу... По-моему-с, - продолжал он, откидываясь на задок кресел и, видимо, приготовляясь сказать довольно длинную речь, - я чиновника долго к себе не возьму, не узнав в нем прежде человека; но, раз взяв его, я не буду считать его пешкой, которую можно и переставить и вышвырнуть как угодно.

– Вы, ваше высокопревосходительство, такой начальник, что...

И барон не докончил даже своей мысли от полноты чувств.

Михайло Борисович тоже на этот раз как-то более обыкновенного расчувствовался.

– Не знаю-с, какой я начальник!
– произнес он голосом, полным некоторой торжественности.
– Но знаю, что состав моих чиновников по своим умственным и нравственным качествам, конечно, есть лучший в Петербурге...

– Служить у вас, ваше высокопревосходительство...
– начал барон и снова не докончил.

На этот раз его перебил князь Григоров, который в продолжение всего обеда хмурился, тупился, смотрел себе в тарелку и, наконец, как бы не утерпев, произнес на всю залу: