Шрифт:
– Тебя никто и не заставляет ни от кого ничего принимать, - говорила между тем старуха Жиглинская.
– Нет, вы заставляете, вы пишете там князю о каких-то ваших салопах, возразила ей Елена.
Госпожа Жиглинская вспыхнула при этом немного; дочь в первый еще раз выразила ей неудовольствие по этому поводу.
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
– захохотала она каким-то неприятным и злобным смехом.
– Я могу, кажется, и без твоего позволенья писать моим знакомым то, что я хочу.
– Да, вашим, но не моим, а князь - мой знакомый, вы это очень хорошо знаете, и я просила бы вас не унижать меня в глазах его, - проговорила резко Елена.
Госпожа Жиглинская окончательно рассердилась.
– Ты мерзкая и негодная девчонка!
– воскликнула она (в выражениях своих с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно не стеснялась и называла ее иногда еще худшими именами).
– У тебя на глазах мать может умирать с голоду, с холоду, а ты в это время будешь преспокойно философствовать.
– Философствовать лучше, чем делать что-нибудь другое!..
– начала Елена и вряд ли не хотела сказать какую-нибудь еще более резкую вещь, но в это время раздался звонок. Елена побледнела при этом.
– Марфуша, Марфуша! крикнула она почти задыхающимся голосом.
– Он войдет и в самом деле даст нам на дрова.
Вбежала толстая, краснощекая девка.
– Не принимай князя, скажи, что я больна, лежу в постели, заснула... говорила торопливо Елена и вместе с тем торопливо гасила лампу.
Марфуша выбежала отворить дверь. Это действительно приехал князь.
– Барышня больны-с, легли в постель-с, почивают, - донесла ему та.
Князя точно обухом кто ударил от этого известия по голове.
– Но, может быть, она примет меня, доложи!
– как-то пробормотал он.
– Нет-с, они уж заснули!
– сказала Марфуша и захлопнула у него перед носом дверь.
Князь после этого повернулся и медленно стал спускаться с лестницы... Вскоре после того Елена, все еще остававшаяся в темной гостиной, чутким ухом услыхала стук его отъезжавшей кареты.
III
На другой день в кабинете князя сидело целое общество: он сам, княгиня и доктор Елпидифор Мартыныч Иллионский, в поношенном вицмундирном фраке, с тусклою, порыжелою и измятою шляпой в руках и с низко-низко спущенным владимирским крестом на шее. Елпидифор Мартыныч принадлежал еще к той допотопной школе врачей, которые кресты, чины и ленты предпочитают даже деньгам и практику в доме какого-нибудь высшего служебного лица или даже отставного именитого вельможи считают для себя превыше всего. У Григоровых Елпидифор Мартыныч лечил еще с деда их; нынешний же князь хоть и считал почтенного доктора почти за идиота, но терпел его единственно потому, что вовсе еще пока не заботился о том, у кого лечиться. Княгиня же ценила в Елпидифоре Мартыныче его привязанность к их семейству. Происходя из духовного звания и имея смолоду сильный бас, Елпидифор Мартыныч как-то необыкновенно громко и сильно откашливался и даже почему-то ужасно любил это делать.
– К-х-ха!
– произнес он на всю комнату, беря князя за руку, чтобы пощупать у него пульс.
– К-х-ха!
– повторил он еще раз и до такой степени громко, что входившая было в кабинет собака князя, услыхав это, повернулась и ушла опять в задние комнаты, чтобы только не слышать подобных страшных вещей.
– К-х-ха!
– откашлянулся доктор в третий раз.
– Ничего, так себе, маленькая лихорадочка, - говорил он басом и нахмуривая свои глупые, густые брови.
– Конечно, ничего, стоило посылать!
– произнес князь досадливым голосом, между тем лицо у него было какое-то искаженное и измученное. Руку свою он почти насильно после того вырвал из руки Елпидифора Мартыныча.
– Все лучше посоветоваться!
– отвечала кротко княгиня: вечером она видела, что муж откуда-то приехал очень мрачный, затворился в своем кабинете и притворился, что читает; но потом, ночью, она очень хорошо слышала, что князь не заснул ни на минуту и даже стонал несколько раз, как бы от чего-то душившего его. Испугавшись всего этого, она поутру, не сказав даже о том князю, послала за Елпидифором Мартынычем, который и прибыл сейчас же и вместе с княгиней вошел в кабинет к князю. Тот, увидев его и поняв в чем дело, в первую минуту взбесился было; однако удержался и принял только очень сердитый вид.
– Ничего-с!
– повторил еще раз Елпидифор Мартыныч, усаживаясь в кресло и приготовляясь, как видно, побеседовать.
– К-х-ха!
– откашлянулся он затем с каким-то особенным наслаждением и отнесся уже с разговорами к княгине. Был я, сударыня, ваше сиятельство, у графа Виктора Сергеевича на обеде; кушали у него: владыко с викарием, генерал-губернатор со свитой, разные господа сенаторы...
– Что же это, он награду свою праздновал?
– спросила княгиня.
– Непременно так-с, непременно!
– подтвердил Елпидифор Мартыныч. Очень старик доволен; с коронации [10] еще он желая сей первенствующей ленты Российской империи и вдруг получил ее. Приятно каждому, - согласитесь!
– Да!
– поспешила согласиться княгиня: она больше всего в эти минуты желала, чтобы как-нибудь прекратить подобный разговор, от которого, она очень хорошо видела и понимала, до какой степени князь внутри себя рвет и мечет; но Елпидифор Мартыныч не унимался.
– Я, когда награжден был сим крестом, - продолжал он, указывая с гордостью на своего Владимира: - приезжаю тогда благодарить генерал-губернатора, всплакал от полноты чувств, - ей-богу!
Князь уже более не вытерпел.
– Не о чем, видно, вам плакать-то о более порядочном!
– произнес он.