– Вовсе не ничего! Ну к чему такая неискренность!..
– возразил ей Миклаков уже серьезно.
– Ваше положение скверное и неприятное, а будет еще сквернее и неприятнее.

– Но что же делать, как помочь тому?
– спрашивала Елена.

– Что делать?
– повторил Миклаков в раздумье.
– Поезжайте лучше за границу и назовитесь там дамой, что ли!

– Но нельзя же каждый раз ездить для этого за границу.

– А вы думаете повторять такое ваше положение?
– спросил насмешливо Миклаков.

– Очень может случиться, - отвечала Елена спокойно, - а потому, теперь ли, тогда ли вытерпеть подобное положение - все равно!

– И то правда!
– подхватил Миклаков и вздохнул.

У князя кровью сердце обливалось, слушая этот разговор: внутреннее сознание говорило в нем, что Миклаков был прав, и вздох того был глубоко им понят.

Миклаков и Елена, впрочем, вскоре ушли с этой лавочки, и зато вместо них заняла ее другая пара, г-жа Петицкая с ее Архангеловым.

– Как вам нравятся разные романические сцены, которые тут разыгрываются?
– говорила она кавалеру своему кротким и незлобивым голосом.

– Какие-с?
– произнес тот как-то торопливо и почти в лакейском тоне.

– Тут ужасные драмы происходят, - повторила г-жа Петицкая, - эта брюнетка - девица: она любовница князя!

– Что же, она давно его любовница?
– спросил ее, черт знает к чему, молодой человек.

– Не знаю, - отвечала с небольшою досадой г-жа Петицкая, - я знаю только одно, - продолжала она каким-то шипящим голосом, - что она развратнейшее существо в мире!

На это молодой человек ничего не сказал, боясь, может быть, опять как-нибудь провраться.

– А вот этот высокий мужчина - барон: вы видели его?

– Видел-с!
– отрезал молодой человек.

– Он ухаживает за княгиней и, кажется, уж счастливый ее поклонник! продолжала г-жа Петицкая.

– Ах, да, да! Так, так! Это я видел и заметил!
– подхватил как-то необыкновенно радостно молодой человек.

То, что барон куртизанил с княгиней и она с ним, - это даже г.Архангелов заметил, до такой степени это было ярко и видно!

Далее князь не в состоянии был выслушивать их разговора; он порывисто встал и снова вернулся в залу, подошел к буфету, налил себе стакан сельтерской воды и залпом его выпил. Елпидифор Мартыныч, все еще продолжавший стоять около ваз с конфетами, только искоса посмотрел на него. Вскоре после того в залу возвратилась княгиня в сопровождении всех своих гостей.

– Мы сейчас идем фейерверк смотреть!
– отнеслась она к мужу.

– Идите!
– отвечал ей почти грубо князь и затем, обратившись к Елене, подал ей руку.

– Пойдемте, Елена Николаевна; вы, я знаю, в темноте не умеете ходить одни!
– сказал он ей ласковым голосом.

Все отправились к пруду, на котором был устроен фейерверк, и уселись на приготовленные там заранее стулья. Князь непременно полагал, что барон находится в группе людей, стоящих около фейерверка, так как фейерверк этот барон сам затеял и сам его устраивал; но, к великому своему удивлению, когда одно из самых светлых колес фейерверка было зажжено, князь усмотрел барона вовсе не на пруду, а сидящим вдвоем с княгиней вдали от всех и находящимся с ней в заметно приятных и задушевных разговорах. Князю показалось это, наконец, гадко!

– Не хотите ли вы отсюда прямо идти домой?
– спросил он Елену.

– Ах, очень бы желала, - отвечала ему та.

Ей, в самом деле, тяжело было оставаться на людях.

– Ну так что же, пойдемте! Я вас провожу и даже останусь у вас! сказал князь.

– А разве вы не будете ужинать с вашими гостями?

– Черт с ними, надоели они мне все!
– отвечал князь с презрением.

– В таком случае, пойдемте!
– проговорила Елена довольным голосом; она нисколько даже не подозревала о волновавших князя чувствованиях, так как он последнее время очень спокойно и с некоторым как бы удовольствием рассказывал ей, что барон ухаживает за княгиней и что между ними сильная дружба затевается!

Миклаков издавна обитал на Тверской в весьма небогатых нумерах. Он до сих пор еще жил, как жил некогда студентом, и только нанимал комнату несколько побольше, чем прежде, и то не ради каких-нибудь личных удобств, а потому, что с течением времени у него очень много накопилось книг, которые и надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно прежняя: та же студенческая железная кровать, тот же письменный стол, весь перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных стульев для гостей. Миклаков сам говорил, что всяк, кто у него побывает, не воспылает потом желанием бывать у него часто; но вместе с тем он, кажется, любил, когда кто заходил к нему, и вряд ли даже помещение свое держал в таком грязном виде не с умыслом, что вот-де скверно у меня, а все-таки хорошие люди делают мне посещения. Курил Миклаков трубку с длинным черешневым чубуком и курил Жукова табак, бог уж знает, где и доставая его. Комплект платья у него был так же неполон, как и во дни оны: халат его был, например, такого свойства, что Миклаков старался лучше не надевать его, когда это было возможно, а так как летом эта возможность, по случаю теплой погоды, была почти постоянная, то Миклаков обыкновенно все лето и ходил в одном белье. Раз, в очень жаркое утро, он именно в таком костюме лежал на своей кровати и читал. Вдруг по коридору раздались довольно тяжелые шаги; Миклаков навострил немного уши; дверь в его нумер отворилась, и вошел князь Григоров.

– А, ваше сиятельство!
– воскликнул Миклаков, впрочем, не поднимаясь с постели и только откладывая в сторону читаемую им книгу.
– Какими судьбами вы занесены из ваших прохлад в нашу знойную Палестину?

– Да вот, видите, к вам приехал!..
– отвечал князь.

Выражение лица его было мрачное и пасмурное. Положив шляпу, он поспешил усесться на один из стоявших перед письменным столом стульев.

– Вижу, вижу-с и благодарю!
– сказал Миклаков, поворачиваясь к князю лицом, но все-таки не вставая с постели.