Княгиня тоже сильно смутилась, а барон явно струсил.

– Я голову вам размозжу, если вы осмелитесь хоть улыбнуться при мне! продолжал кричать на молодых людей князь, причем Архангелов желал только извиниться как-нибудь перед ним, а товарищ его, напротив, делал сердитый вид, но возражать, однако, ничего не решился.

Елена, с самого начала этой сцены больше и больше изменявшаяся в лице, наконец, тоже встала и прямо взяла князя за руку.

– Пойдемте, мне нужно с вами переговорить!
– сказала она.

– Сейчас!
– отвечал тот и, по-видимому, еще что-то такое хотел крикнуть на Архангелова.

– Пойдемте, мне очень нужно!
– повторила окончательно настойчивым голосом Елена и, не выпуская руки князя, увела его в соседнюю комнату.

Архангелов после того не преминул обратиться к оставшемуся обществу.

– Ей-богу, я ничего, решительно ничего не сказал!
– проговорил он, разводя руками.

– Ну, не оправдывайтесь!.. Уходите лучше!
– сказала ему Анна Юрьевна.

– Сию секунду-с!
– отвечал тот и, мигнув своему товарищу, вышел с ним из залы.

В это время Елена разговаривала в соседней комнате с князем.

– Я теперь все понимаю, всё!
– произнесла она с ударением.

– Что вы понимаете?
– возразил ей князь, далеко еще не пришедший в себя от гнева.

– Все!
– отвечала Елена задыхающимся голосом.
– Как же? Как он смел оскорбить княгиню!.. Я бы убить его советовала вам!
– прибавила она с насмешкой.

– Я совсем не потому...
– проговорил князь.

– Перестаньте лгать!.. Я говорить после этого с вами не хочу!.. произнесла Елена и проворно вошла опять в залу.
– Анна Юрьевна, возьмите меня в свой кабриолет, мне ужасно хочется проехаться на вашем коне! обратилась она к той.

– Хорошо!
– отвечала как-то протяжно Анна Юрьевна.
– Но где же князь и что с ним происходит?
– прибавила она с беспокойством.

– Отдыхает там от своего гнева, я с ним и ехать боюсь - решительно! отвечала, как бы смеясь, Елена.

– Но за что же он тут рассердился?
– спрашивала Анна Юрьевна.

– За то, что эти господа болтали что-то такое про всех нас.

– О, как это смешно с его стороны!
– воскликнула Анна Юрьевна.

– И я ему говорила, что странно это!..
– подхватила Елена.

Княгиня, при всем этом разговоре их, ничего не сказала, а барон так даже отошел от нее и стоял уже вдали.

– Только мы теперь же и поедемте!
– обратилась Елена почти с умоляющим видом к Анне Юрьевне.
– У меня maman больна: мне надобно поскорее домой!..

– Пожалуй, поедемте!
– произнесла опять с расстановкой Анна Юрьевна; ей самой было противно оставаться в клубе.
– Скажите князю, чтобы он довез моего грума, - присовокупила она княгине, уходя; и, когда Елена стала садиться в кабриолет, Анна Юрьевна ей сказала с участием:

– Поосторожней, ma chere, смотрите, берегите себя!

– Нет, ничего! Что мне сделается!
– произнесла Елена почти с каким-то презрением к самой себе.

– Как что!.. Очень может сделаться!
– возразила Анна Юрьевна и лошадь свою не погнала, по обыкновению, а поехала, явно желая поберечь Елену, самой легкой рысцой: Анна Юрьевна в душе была очень добрая женщина.

Тотчас после их отъезда воротился и князь в залу.

– Где ж Елена Николаевна?
– было первое слово его.

– Она уехала с Анной Юрьевной, - отвечала княгиня, не смея, кажется, взглянуть мужу в лицо.

– Уехала?.. С Анной Юрьевной?
– повторил князь.
– В таком случае вы поедете со мною в фаэтоне!
– прибавил он княгине.

– Хорошо, - отвечала она ему покорно.

– А я, значит, один в кабриолете поеду?
– спросил барон с заметным удовольствием.

– Вы возьмите с собою грума Анны Юрьевны!
– сказала ему княгиня.

– Ах да, так!
– подхватил барон.

Во всю дорогу князь слова не промолвил с женой, и только, когда они приехали домой, он, выходя из экипажа, произнес полунасмешливо и полусердито:

– Извините, что я вас разлучил!

– Нисколько!.. Нисколько!.. Вы должны извиняться передо мною совершенно в другом!..
– воскликнула княгиня, и голос ее в этом случае до того был искренен и правдив, что князь невольно подумал: "Неужели же она невинна?" и вместе с тем он представить себе без ужаса не мог, что теперь делается с Еленой.

Часов в двенадцать дня Елена ходила по небольшому залу на своей даче. Она была в совершенно распущенной блузе; прекрасные волосы ее все были сбиты, глаза горели каким-то лихорадочным огнем, хорошенькие ноздри ее раздувались, губы были пересохшие. Перед ней сидела Елизавета Петровна с сконфуженным и оторопевшим лицом; дочь вчера из парка приехала как сумасшедшая, не спала целую ночь; потом все утро плакала, рыдала, так что Елизавета Петровна нашла нужным войти к ней в комнату.