– Да вставайте же, полно вам валяться!.. Сядьте тут к столу! воскликнул тот, наконец.

– Немножко совестно!
– произнес Миклаков.
– Впрочем, ничего!
– прибавил он и затем с полнейшею бесцеремонностью встал в своем грязном белье и сел против князя.

Тот, с своей стороны, ничего этого и не заметил, потому что весь был занят своими собственными мыслями.

– Ну-с, что же вы скажете мне хорошенького?
– начал Миклаков.

– Что хорошенького?.. Все как-то скверно у меня идет, - отвечал князь с расстановкой.

Миклаков сжал на это губы.

– Скверно для вас идет, - повторял он, - человек, у которого больше восьмидесяти тысяч годового дохода, говорит, что скверно у него идет, странно это несколько!

– Не в одних деньгах счастье, - возразил князь.

– А по-моему, в одних деньгах и есть, да, пожалуй, еще в физическом здоровье, - подхватил Миклаков.

– Нет-с, для человека нужно еще нечто третье!

– А именно?

– А именно правильность и определенность его отношений к другим людям!

Миклаков опять сжал губы.

– Я что-то мало вас понимаю, - произнес он.

– Очень просто это, - отвечал князь.
– Отношения мои к жене теперь до того извратились, исказились, осложнились!..

Князь еще и прежде говорил с Миклаковым совершенно откровенно о своей любви к Елене и о некоторых по этому поводу семейных неприятностях, и тот при этом обыкновенно ни одним звуком не выражал никакого своего мнения, но в настоящий раз не удержался.

– Мне кажется, что вам должно быть очень совестно против вашей жены, проговорил он.

– Более чем совестно!.. Я мучусь и страдаю от этого каждоминутно! сказал князь.

– Так и должно быть-с! Так и следует!
– подхватил Миклаков.

– Но как же, однако, помочь тому?
– спросил князь.

Миклаков пожал на это плечами.

– Разойтись нам, я полагаю, необходимо и для спокойствия княгини и для спокойствия моего!
– присовокупил князь.

– Для вашего-то - может быть, что так, но никак уже не для спокойствия княгини!
– возразил Миклаков.
– У нас до сих пор еще черт знает как смотрят на разводок, будь она там права или нет; и потом, сколько мне кажется, княгиня вас любит до сих пор!

– Ну!
– сказал на это с ударением князь.

– Что - ну?

– То, что этого нет теперь.

– А почему вы так думаете?

– Потому, что она полюбила уж другого, - отвечал князь, покраснев немного в лице.

– Это барона Мингера, что ли?
– спросил Миклаков.

– Да!
– отвечал князь, окончательно краснея.

– Нет, это вздор! Она не любит барона!
– сказал Миклаков, отрицательно покачав головой.

– Как вздор! На каком же основании вы так утвердительно говорите? возразил ему князь.

– А на том, что когда женщина любит, так не станет до такой степени открыто кокетничать с мужчиной.

– Нет, она любит его!
– повторил князь еще раз настойчиво. Подслушав разговор Петицкой с Архангеловым, он нисколько не сомневался, что княгиня находится в самых близких даже отношениях к барону.

– Ваше это дело!.. Вам лучше это знать!
– сказал Миклаков.

– Неприятнее всего тут то, - продолжал князь, - что барон хоть и друг мне, но он дрянь человечишка; не стоит любви не только что княгини, но и никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик... Должен ли я сказать о том княгине или нет?
– заключил он, разводя руками и как бы спрашивая.

– Все мужья на свете, я думаю, точно так же отзываются о своих соперниках!
– проговорил как бы больше сам с собою Миклаков.
– А что, скажите, княгиня когда-нибудь говорила вам что-нибудь подобное об Елене? спросил он князя.

– Почти нет!

– Так почему же вы считаете себя вправе говорить ей таким образом о бароне?

– Потому, что я опытней ее в жизни и лучше знаю людей.

– Не думаю! Женщины обыкновенно лучше и тоньше понимают людей, чем мужчины: княгиня предоставила вам свободу выбора, предоставьте и вы ей таковую же!

– А я не могу этого сделать!
– почти воскликнул князь.
– Полюби она кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня вся кровь бросается в голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне за то в лицо!.. Какого рода это чувство - я не знаю; может быть, это ревность, и согласен, что ревность - чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни было, оно охватывает иногда все существо мое.