– А знаете, братцы, - раздумчиво проговорил профессор Володя.
– В этом что-то есть... Похоже на сермяжную правду!

Притихшие просветители начали откланиваться.

– Вы испортили чудесный вечер, - сказала философиня Плотникову.

Придя домой, Алексей Федорович долго не мог успокоиться. Мерил шагами комнату, ворчал себе под нос:

– Тоже мне "странствующие рыцари"! А ведь уверены, что сеют разумное, доброе, вечное...

Затем вынул из книжного шкафа том Сервантеса и полночи читал...

* * *

– Вам привет от Дон Кихота.

– От кого?
– не расслышал Леверрье.

– От Дон Кихота Ламанчского, рыцаря печального образа, - повторил Милютин.
– Я рассказывал ему о вас. Мы вместе странствовали. Поразительно учтивый человек!

"Дабы вы уразумели, Милютин, - сказал он мне при первой встрече, сколь благодетельно учреждение, странствующим рыцарством именуемое, я хочу посадить вас рядом с собой, и мы будем с вами как равный с равным, будем есть с одной тарелки и пить из одного сосуда, ибо о странствующем рыцарстве можно сказать то же, что обыкновенно говорят о любви: оно все на свете уравнивает".

– Вы сошли с ума, Милютин, - заявил Леверрье убежденно.
– Я был уверен, что этим кончится.

– То же самое думают о Дон Кихоте! Скажите, я похож на него?

– Скорее на Мефистофеля, - проворчал Леверрье.

– А между тем, - с сожалением молвил Милютин, - мое призвание воевать с ветряными мельницами.

– Вот как?

– Завидую вашей основательности, Луи. Вы не ведаете сомнений, уверены в своей системе ценностей. Ваша Вселенная стационарна...

– Не нужно мне льстить, Милютин. Впрочем, ваши комплименты весьма сомнительны. Их подтекст: "Ну и ограниченный же вы человек, Луи!"

– Я говорю искренне. Что же касается Дон Кихота и Мефистофеля, то для вас они два противоположных полюса, а для меня - две проекции одной и той же точки. В этом, как в фокусе, вся разница между нами. Но неважно... Перед расставанием Дон Кихот сказал мне...

– Ваша шутка зашла слишком далеко, - рассердился Леверрье.

– Это не шутка, - возразил Милютин.
– Уезжая из Барселоны, Дон Кихот обернулся и воскликнул:

"Здесь была моя Троя! Здесь моя недоля похитила добытую мною славу, здесь Фортуна показала мне, сколь она изменчива, здесь помрачился блеск моих подвигов, одним словом, здесь закатилась моя счастливая звезда и никогда уже более не воссияет!"

Вы бы слышали, Луи, каким тоном он произнес это "никогда"!

– Я всего лишь инженер, - устало проговорил Леверрье.
– У меня голова пухнет от вашей эквилибристики. Догадываюсь, что вы придумали нечто сногсшибательное. Но вместо того, чтобы раскрыть суть, сочиняете небылицы.

– Знаете, Луи, чем старше я становлюсь, тем чаще ловлю себя на этом самом "никогда". Никогда не повторится прожитый день, не взойдет вчерашнее солнце. Никогда не стану моложе ни на секунду...

– Вы говорите банальности.

– Ну и пусть! Я возненавидел слово "никогда", оно заключает в себе всю безысходность, всю боль, весь страх, переполнившие мир.

– Глупости, - усмехнулся Леверрье.
– Вы пессимист, Милютин. "Никогда не слышал этого анекдота", - какая здесь безысходность?

– Сигареты кончились, вот беда, - огорчился Милютин.
– Ну, да ладно! Понимаете, Луи, всякий раз, приезжая в Париж, я воспринимаю его заново, с непреходящей остротой. Парадные площади и проспекты, торжественные ансамбли, эспланады, бульвары рождают во мне робость и вместе с тем настраивают на восторженный лад. А уютные, совсем домашние улички, скверы и набережные вселяют в сердце покой, безмятежность. Представляю, сколь дорог Париж вам, Луи. Ведь это ваш родной город!

– Я грежу им, - признался Леверрье растроганно.

– Тогда скажите себе: "Никогда больше не увижу Парижа!"

Леверрье вздрогнул.

– Вы что, рехнулись, Милютин?

– Ну вот... Вам стало жутко. И причина в слове "никогда".

– Удивительный вы человек... Наверное, таким был ваш классик Антон Чехов. Говорят, он мог сочинить рассказ о любой, самой заурядной вещи. Например, о чернильнице. Вот и вы, берете слово, обыкновенное, тысячу раз слышанное и произнесенное, и вкладываете в него некий подспудный смысл. И он уже кажется исконным, едва ли не главным.

– Древний скульптор уверял, что не создает свои произведения, а высвобождает их из камня. Чтобы постичь глубинный смысл слова, тоже нужно отсечь все лишнее.

– Вы умеете убеждать, Милютин. Допустим, я согласен. Слово "никогда", действительно жуткое слово. Но зачем вам понадобилось приплетать к нему Дон Кихота?

– Меня взволновала судьба Сервантеса. Перед смертью он писал:

"Простите, радости! Простите, забавы! Простите, веселые друзья! Я умираю в надежде на скорую и радостную встречу в мире ином!"