– Ох, горюшко ты мое луковое!
– ласково отозвалась Ольга, - Да разве я тебе про это толкую?.. И от пьянки, говорю, отучить можно. Только не ключом... Не ценишь ты себя, бабонька. Молодая, ладная, тебе ли жаловаться? Где лаской надо, где строгостью, где терпением. А все в одно бей. Женщина, если тебе сказать, как захочет, так и будет.

– Это все на словах. А попробовала бы ты с мое помучиться!

– Эх, девонька!
– шутливые добродушные нотки в неторопливом голосе Ольги исчезли.
– Старше я тебя.

Вроде бы негоже перед тобой нагишаться, а все равно скажу. Может, тебе на пользу пойдет. На крепость.

Она помедлила, певуче, с какой-то даже гордостью сказала:

– Мой-то ведь совсем шальной был, как я за него вышла!

Разговор, и без того очень личный, обещал стать еще более интимным; мне бы, конечно, следовало объявиться, что я очнулся, не сплю, а вместо этого продолжал лежать отвернувшись, не шевелясь, закрыв глаза и чувствуя, как горячие уши мои словно вырастают, становятся наподобие звукоуловителей...

– Ни отца, ни матери я не помню, - рассказывала меж тем Ольга.
– Так, чуть-чуть разве... Отец перед самой войной помер, не знаю с чего. А мать под бомбежкой пропала, как мы из-под Смоленска эвакуировались. В деревне там жили. Привезли в детский дом - недалеко тут, в районе, болела долго... Я это к чему? В восьмой класс как перешла, мне уж восемнадцать доходило. Девка против других-то. Стыдно, да я еще к той поре выправилась. Ушла после восьмого в ФЗО, - все думаю, надо самой на ноги вставать... Кончила - сюда, в Пензу направили. Очень мне это понравилось - каменщицей. Кладешь и с каждым кирпичом в небо все выше поднимаешься. Весь день на воздухе. Прежде-то у меня что-то с легкими было. Слабые, что ли, говорили. А тут все ровно рукой сняло. Стою на верхотуре, дышу - ну, словно вон газировку пью, аж пощипывает! Налилась, что вон яблочко, озорная стала. Ребята, бывало, подкатятся, как двину - кубарем летят!.. А жила в общежитии, трое еще со мной в комнате. Славненькие такие пигалички, я у них вроде матери либо старшей сестры была. Как скажу - так и будет!..

Отчетливо донесся легкий смешок, вызванный какимто воспоминанием, и снова поплыл неторопкий напевный голос:

– Дело у меня сразу пошло. Старательная, силушкой бог не обидел, да в бригаду еще хорошую попала. К Аверьянычу, к Воробьеву-то нашему. Вот, скажу тебе, мастер был! Все с шуточкой, с прибауточкой, - покажет, подскажет, и выходит, что это ты сама до всего додумалась. Через год я у него правой рукой была, даром что моложе всех в бригаде... Ну вот. Обвыклась, обшилась, приоделась, - все ровно хорошо и лучше не надо. А человеку-то всегда что-нибудь надо... Двадцать первый год пошел, по-нашему, по-деревенски, - почти что перестарка. Гнездо, думаю, вить пора, ребеночка завести. У сирот, видно, стремление к своему гнезду сильнее, чем у тех, кто прямо от папы с мамой на свою дорожку вышел... А с кем его вить-то, - не одной же? Ребят, правда, в общежитии хватало, да все неподходящие. ФЗО либо ремесленное только кончили, нынче здесь, завтра в армию. В голове ветер, разве им еще про семью думать? Зеленые. Поцеловаться либо ненароком за пазухой пощупать, - больше и на уме ничего нет. А мне это уже без надобности. Пока, бывало, по коридору до кухни добежишь, всю руку отобьешь... Что смеешься, не правда разве?

– Правда, потому и смеюсь, - тихонько отозвалась Клавдия.
– Очень похоже.

– Это, наверно, у всех похоже, - усмехнулась и Ольга; опуская что-то лишнее, она помедлила, голос ее построжал.
– С Петром со своим я на Западной Поляне встретилась. Там тогда первый квартал заложили, он кладовщиком на складе работал. За рукавичками пошла. Потом -еще раз ли, другой на склад зачем-то ходила. В автобусе вместе с работы попадали... Что старше - это ничего, мне даже нравилось. А вот что молчит все время, никак, бывало, не привыкну. Столкнемся на стройке - кивнет и мимо. Только глазищами зыркнет. В автобусе едем - опять молчит. Словно ему цементом скулы схватило. Только когда водочкой от него потянет, тогда слово и обронит.

– С ним и сейчас не разговоришься, - вставила Клава.

– Что ты!
– не согласилась Ольга.
– Сейчас-то отошел, человек как человек. Тогда бы поглядела! Я ему, пока гуляли, всю автобиографию выложила. А он про себя - опять же молчок. Начала допытываться пошучивает: "А зачем тебе надо? Вот он, я - весь перед тобой".

Ну, говорю, хоть про родителей расскажи. Где они у тебя, кто? "Отец после войны скончался. Маманя в Подмосковье живет. Вот женюсь, говорит, сюда ее перевезу".

Я сразу за другое: а до этого, мол, где работал? "Мало ли где, говорит, - земля большая". И тоже на другое: "Мороженого хочешь"?

– Скрытный.

– Еще какой! Поженились, и то не все про него знала. Да и выходить-то из-за этого боялась. То вроде ясный вон как день, то будто лес темный. Разбери его. Из девок, думаю, уйти легко, а назад в девки не воротишься.

Казнись потом.

– Я-то своего с мальчишек почти знала, - с затаенной болью сказала Клавдия.
– Учились вместе. А видишь, как ошиблась.

– Ты погоди на человека раньше времени крест ставить, - убежденно остановила Ольга.
– Человека всегда повернуть можно.

– Повернешь!.. Тебе-то, слушаю, и поворачивать ничего не пришлось.

– Так думаешь?
– Ольга усмехнулась.
– А я тебе скажу, это все прибайки, а байка впереди. И потрудней водочки все обернулось, хотя с нее, с водочки-то, и началось... Сначала-то ровно все хорошо было. Сняли частную квартиру, переехали, работаем. На работу - вместе, с работы - вместе. Я уж и привыкать стала, что молчун он.