А тут он и разговорился! Опять с дружками своими прежними столкнулся. Что ни божий день, то выпивши. Откуда, на что? Зарплату всю до копеечки домой несет. Ну, раз там угостят, другой, третий, - когда-то и самому платить нужно. Да и характер у него не такой, чтоб на дармовщину прокатываться. Вижу - нечистое дело, а допытаться не могу. Пришел раз посильней выпивши, чем всегда, я и давай его! Думаешь, мол, не понимаю, что ловчишь ты в своей кладовой? А обо мне подумал, если о себе думать не хочешь? Дите будет - куда я с ним, если тебя посадят? Решетки-то, мол, побойся, если стыда не боишься!..

– Мой-то подрабатывает, - облегченно сказала Клавдия.

– Сидит, помню, за спинку кровати держится, сапоги снимает. А тут услышал про решетку-то - потемнел.

И про сапог забыл. "Да не,боюсь, я, - говорит, - твоей решетки. Был я уже там". Как был?! У меня, веришь, опустилось все.

– Надо же!
– испуганно ахнула Клавдия.

– "А так, - говорит, - за спасибо живешь два года на Чукотке вкалывал".
– Тут у него и хмель вроде весь вышел. Сказываю тебе - первый раз разговорился... Пришел он в сорок восьмом из армии, с япошками только захватил. Пришел весной, а зимой перед этим отец в воспитале скончался. После войны израненный весь был. Мать-то, конечно, подкосило, хворая. Поступил на строительство - завод какой-то строили, а тут подоспело на заем подписываться. Чего-то там у них туго пошло, наперед ли других хотели - не знаю уж. Комсомольцы и постановили побольше других подписаться. А он комсомолец был.

На себе-то одни штаны казенные, доноски, в дому - мать хворая. Он и отказался. Сколько, мол, подписал - будет, а больше не могу. Его на комитет, и давай мозги чистить! Молчал, молчал и сказанул что-то. Вот за это за самое и припаяли ему!

– Ой, ужас!
– тоненько ойкнула Клавдия.

– Ты вот что, Клавдюша, - словно спохватившись, другим, будничным тоном, попросила Ольга, - не болтай об этом. Кому надо знать - знают, а всем-то и знать нечего.

– Да разве я не понимаю?

– Освободили-то его досрочно! И бумажка на руках есть: "Ввиду отсутствия преступления". А все одно нехорошо, если б языками трепать стали. Горячий. Сорвется с места и меня сорвет.

– И поехала бы?
– с любопытством спросила Клавдия.

– Куда же я денусь?
– только что полный предосторожности и просьбы голос Ольги дрогнул.
– Для другихто я вроде в руках его всю жизнь держу. И сам, наверно, так думает. А того не знает: помани только пальцем - куда хочешь за ним помчусь. До сих пор. Хоть на край света, Хоть на Чукотку эту самую!

– Счастливая ты, подружка!
– завистливо сказала Клавдия.

– Счастливая, - спокойно подтвердила Ольга.
– Только за свое счастье досыта я побилась. Нет к нему, Клавдюшка, гладких дорожек. Было у меня, что думала, уйду от него.

– Почему?

– Да все из-за этого самого разговора... Не та беда, что сидел, а та, каким пришел оттуда. Выговорился он в ту ночь - дочиста... Я сижу, слушаю, руки на колени опустила и не знаю уж, что мне с ним делать. Жалеть ли его, шального, или с кулаками на него лезть... "Повидал я, - говорит, - всяких: и виноватых и невинных. Нет правды нигде. Вся, - говорит, - правда - рви свое, пока можешь. А остальное - пропади пропадом!" Да ты что, мол, очумел? На всех кидаешься! Ну зашибли тебя, обидели, - так что, всю жизнь и станешь теперь через обиду свою смотреть? Ничего, кроме зла своего, не видеть? Ты что, говорю, - не видишь, что время другое пошло? Ослеп? Да если, говорю, ты это все из головы не выкинешь - уйду от тебя. Злой ты, чужой, ненужный.

– А он?

– Рукой махнул. Не ко времени, мол, разговор, спать пора. И ведь скажи ты - лег и захрапел, как ни в чем не бывало! А я глаз сомкнуть не могу. Перебрала всю свою жизнь - сызмальства. Нет, все верно, хоть она у меня немногим легче-то была. Не пропала, с протянутой рукой не ходила. Выручили, в люди вывели. Выходит, чужая мне его злоба - неприемлемая... Да что ж это, думаю, получается? Враг он, что ли? Да нет будто - какой там враг! Разодрал болячку и носится с нею... Крутилась вот так, крутилась на постели и надумала. Нельзя мне оступаться.

Воевать с ним надо - из-за него же. Последнее это дело, если человек в себя только глядит, а по сторонам ничего не видит. Никак это человеку нельзя - не зверь он дикий.

Зверь и тот из норы на солнце выходит. А нетто человеку без солнца можно?.. Надумала я - как бы это тебе половчее сказать?
– домашнюю агитацию вести, что ли. Посвоему, по-житейски. Агитаторы, те всякие красивые слова говорят, а я, думаю, его - полегонечку, исподволь.

Фактически...

Собрали нас вскоре на общее собрание, начальнику строительства и всыпали на нем сами же рабочие. Домой идем - говорю: здорово, мол, проперчили! "За дело, - говорит, - так ему и надо". Правильно, мол, - и я про то же.

И еще, мол, про то, что при других-то порядках дал бы он за эту критику пинком под зад, и ступай с богом, побирайся! Молчит. Крепенько я так за него взялась. Чуть что, я на свое поверну. Да не напрямки, а сторонкой. Вроде бы между прочим.

– Хитрая ты, - одобрительно засмеялась Клавдия.

– Не хитрая, - возразила Ольга.
– Наоборот - без хитрости. Хитрому все это без надобности. Он, хитрый-то, ночью одно может думать, а днем, на людях, - другое говорить. И проживет еще получше других. А я эдак не умею. Я что ночью, что днем - одинаковая. И надо мне, чтоб и муж мой таким был. Чтоб между нами перегородка не стояла...