— О, я тут ни при чем. Это жизнь такая веселая. У нас много занятного случается… Кстати, если с деловой частью покончено, не хочешь ли рюмку вермута? — Внезапный переход на «ты» привел Марго в смятение, ибо грозил продолжением беседы уже в дружеском ключе.

Марго с ужасом поняла, что хозяйка дома готова болтать сколько угодно, час за часом, без малейшего напряжения, и скорее всего даже не заметит, как ее слушательница отойдет в мир иной.

Она осторожно поднялась из-за стола, придерживаясь рукой за спинку стула.

— Соблазнительное предложение, — вымученно улыбнулась она, — но увы, меня ждет работа.

— Если что, забегай, — с удручившей Марго бодростью уже в дверях напутствовала ее хозяйка и, едва успев захлопнуть дверь, тотчас открыла снова. — Эй, постой-ка! Если будешь иметь с ним дело, учти: он хитрый, как… как не знаю, кто. Он гений вранья. Он может обвести вокруг пальца человека умнее себя, который заранее готов к его фокусам. Поняла? Ну, пока.

Марго поделилась с Платоном самым интересным своим открытием: эпилепсия у поэта началась не в прошлом году, после суицидной попытки, а на несколько лет раньше. Легион был тогда еще жив, и если эпилепсия — свидетельство какой-то внутренней связи с ним, то сия творческая личность представляет для них объект особой значимости.

Платон отнесся к ее рассуждениям с некоторой долей скептицизма:

— Не можем же мы увязывать любую эпилепсию, проявляющуюся впервые у взрослого человека, обязательно с Легионом. Мы знаем одно — она возникает после специфических попыток самоубийства. Но с конечным выводом я согласен: этого поэта нужно — как у вас говорят — разрабатывать.

Тем временем сделали свое дело телефонные рычаги начальства Марго, и она была допущена в психушку, более того, можно сказать, въехала в нее триумфально. Сначала ее провели к главному врачу, который извинился за неправильное поведение своего сотрудника и спросил, желает ли она беседовать с Философьевым у него в кабинете или предпочитает в палате.

— В палате, — без запинки заявила Марго.

— У вас верное чувство ситуации, — тонко улыбнулся главный врач. — Для них очень важна привычная обстановка.

Затем он вызвал в свой кабинет заведующую отделением и приказал проводить Марго в палату, а также «создать условия для работы».

Врачиха была крайне раздражена, что Марго сочла совершенно естественным, но, помимо этого, еще и нервозна. Эге, голубушка, удивилась Марго, да ты меня просто боишься… Какие же такие грешки числятся за тобой? Личные отношения с пациентом, что ли?

— Сколько у них человек в палате? — как ни в чем не бывало по пути спросила Марго.

— Четыре, — буркнула карга обиженно.

Когда они вошли в палату, Марго без пояснений сообразила, кто из четверых Философьев. Он сидел по-турецки на койке и что-то вещал, а остальные слушали со вниманием, пожалуй, даже с подобострастием. Своей вальяжностью и апломбом он напоминал тюремного пахана, и Марго ощутила к нему неприязнь, но тут же ее погасила, ибо такой человек наверняка должен был обладать повышенной интуицией.

— Ко мне гость, — обратился он к своей аудитории, не меняя позы, — давайте закончим потом. — Его голос звучал печально и кротко, но притом и значительно.

Все трое слушателей согласно покивали головами и бесшумно пересели на койку подальше от него, у окна.

После взаимных представлений Марго был предложен единственный стул, а врачиха непринужденно уселась на койку, явно вознамерившись присутствовать при беседе.

Пока Марго прикидывала, как ее выпроводить достаточно решительно, но без силовых интонаций, чтобы собеседник не зажался еще до начала разговора, драматург сам проявил инициативу:

— Я думаю, наша гостья будет чувствовать себя естественнее, если мы будем беседовать вдвоем. — Глаза его светились умом и грустью, а голос звучал виновато и непреклонно сразу.

Ничего себе, больной, не без злорадства мысленно усмехнулась Марго. Но для чего он это сделал — решил подыграть Марго, заранее вербуя ее в сторонники, или хотел досадить врачихе?

Та обменялась с ним коротким взглядом, молча поднялась и ушла. Можно было подумать, она опасалась, как бы он не выболтал чего лишнего. Их отношения явно не укладывались в стандартную схему пациент — доктор.

У Марго была своя заготовка для начала разговора, но словоохотливость поэта смяла ее планы. Он говорил негромко, в ключе интимного понимания, и взглядом, и интонациями давая почувствовать, что с радостью опустился до интеллектуального уровня собеседника и полностью открыт для него:

— Сегодня удачный день. Я ждал встречи с вами, но не надеялся, что это случится именно сегодня. Это — Знак. Я очень рад, что мы с вами наконец встретились.

— Вы хотите сказать, что знали о моем существовании? — спросила Марго задумчиво и вполголоса, чтобы не разрушить доверительного характера беседы.