Сначала было слышно негромкое покашливание и приглушенный ритмический стук — видимо, пальцами по столу. Потом пошел текст.

«Звуковой образ: музыка, тихая, но неприятная и неотвязная».

«Ощущение боли в пояснице и всплеск раздражения по этому поводу. Никаких образов».

«Зрительный образ: темная фигура в подворотне. С ней связано ощущение страха».

«Женский голос: однообразный перечень чисел. Вероятно, какой-то код».

«Целая серия зрительных образов: красивые яркие картинки парковой местности. Сезон — летний».

«Неясное видение двери… нет, скорее ощущение, что рядом дверь. Обостренное сексуальное влечение к объекту за дверью».

Отложив подробное изучение текста на будущее, Марго включила ускоренное прослушивание и нашла последнюю запись.

«Десять минут девятого. Сильный императивный импульс, сильнее всех прочих… непререкаемый, властный… да, он полностью подчиняет, неповиновение невозможно… требует что-то сделать, внушает страх… страх сделать неправильно… да, так и есть!.. О-о-о!»

Речь Гронского, вначале тихая и бесстрастная, к концу записи ускорялась и становилась громче, переходя почти на крик. Заканчивалось же все настоящим воплем, то ли страха, то ли боли.

— Вероятно, все-таки страха, — произнесла Марго вслух, отвечая собственным мыслям, и, встретив недоуменный взгляд Платона, пояснила: — Посторонних людей здесь, как будто, не было… впрочем, после проверю… следов насилия нет. В начале последней записи он еще совершенно спокоен, а бежал в ужасе от чего-то, что ему примерещилось. Табуретку по пути опрокинул, но дверь нашел время захлопнуть — значит, ему казалось, что этот его кошмар — здесь, внутри.

Пришлось опрашивать соседей, но долго ходить не понадобилось: двумя этажами ниже жила словоохотливая домохозяйка. Да, утром были жуткие крики на лестнице, не только она, все слышали. Точное время? В девятом часу, сына кормила завтраком. Ему до школы рукой подать, а приходится выгонять за полчаса, иначе обязательно опоздает. И чем он занимается по пути — кто его знает… Что, поточнее? Нет, точнее не помню… И сама ничего не видела. Кто видел? Полковник с восьмого этажа. Он и «скорую» вызвал, когда тот с лестничного балкона выпрыгнул. Потом милиция по квартирам ходила, паспорт его показывали. Дядька-то здесь не прописан, так они все выспрашивали, у кого был в гостях. Да только, вроде бы, никто не признался.

Все было ясно, но для порядка съездили в морг и опознали труп. А вечером нанесли визит полковнику. Тот встретил их не слишком любезно:

— Я уже давал показания милиции. Мне сказать больше нечего.

— Видите ли, это дело уже вне компетенции милиции. Оно несколько сложнее, чем кажется.

Удостоверение Марго произвело надлежащий эффект, и полковник сделался более общительным. Точное время? Конечно, заметил. Он садится в свою машину каждый день ровно в восемь пятнадцать. Он заведует кафедрой в Академии тыла и транспорта и прибывает на службу в восемь сорок пять, за четверть часа до начала учебных занятий. Никогда не опаздывает и того же требует от своих офицеров. А крики он услышал, когда уже надел плащ-накидку и собирался надеть фуражку, стало быть в восемь двенадцать. Он открыл дверь и увидел пожилого человека приличного вида, который с отчаянным воплем бежал по лестнице сверху. Он хотел предложить ему свою помощь и спросил, что случилось, но тот почему-то испугался и его, полковника, и вместо того чтобы дождаться лифта, понесся дальше, на переход к седьмому этажу. Полковник последовал за ним, и он, выскочив на переходную площадку, не побежал дальше, а перелез через перила и спрыгнул вниз. Он, полковник, вызвал «Скорую помощь», объяснил им, в чем дело, и дал свой служебный телефон. На кафедру он прибыл в восемь пятьдесят шесть, с ним такое случается второй раз за последние три года. В первый раз — из-за визита германского канцлера, ГАИ тогда перекрыло движение. Когда успел дать показания милиции? На службе, они ему позвонили.

На улице дул резкий холодный ветер и хлестал дождь со снегом, дворники не успевали очищать ветровое стекло, и Платон вел машину медленно. Несмотря на включенную печку, Марго трясло от холода.

— Это нервное, — профессионально-врачебным тоном констатировал Платон, — тебе нужно выпить водки.

Дома она оделась в теплую кофту и опустила на окнах шторы, но ее все равно знобило, и казалось, за стеклом повисло что-то чужое, смертельно опасное. Платон же выглядел озабоченным, но спокойным.

— Экий ты невозмутимый, — не зная, к чему прицепиться, попрекнула его Марго, — из жести ты сделан, что ли?

— Я тебе уже раз говорил: на войне, как на войне. — Платон нисколько не раздражился ее беспричинной агрессией. — Давай лучше выпьем.

Марго только сейчас заметила, что он уже успел собрать на стол, и вполне толково.

— Да пойми же ты, — жалобно сказала она, — мне просто страшно. Я боюсь и толком не знаю, чего именно, и от этого еще страшнее.

— Ну и что? Это естественно, но уже не имеет значения. К твоему сведению, мне тоже страшно. Но к делу это никаким образом не относится. — Платон сосредоточенно занялся наполнением рюмок.

— Ну, как, ты в порядке? — спросил он, выдержав приличную с его точки зрения паузу, две или три минуты.

— Да, уже ничего, — уныло выговорила Марго ожидаемый им ответ.

Она поняла, что хотя бы минимального обсуждения событий избежать не удастся, и смирилась с этим.

— Как ты считаешь, сегодняшнее — это издержки производства или расширение ассортимента услуг нашего любезного Легиона? — Вопрос прозвучал желчно, и Марго подумала, что ему их теперешние дела — вовсе не как с гуся вода, хоть он и старается выглядеть непробиваемым. Уж чего-чего, а желчности в нем раньше не замечалось ни при каких обстоятельствах.

— Думаю, издержки производства.

— Я тоже. Значит, пока тактику менять не будем.

Некоторое время оба молча курили, и пауза показалась Марго томительной.

— Я вся — внимание.

— Завтра же присмотрю следующую кандидатуру.

— Тоже телепата?

— Ничего другого пока не придумать. Будем играть в открытую, выложим все, как есть. Если запросит деньги, заплатим. И поставим обязательным условием присутствие ассистента.

— Я согласна, — вяло кивнула Марго. Она ощущала полную беспомощность и хотела одного, чтобы этот разговор поскорее закончился.