Возвращаясь к машине, Хиггинс заметил, что из муниципалитета повалила толпа, и поспешно сел за руль.

Результаты голосования его не интересовали. Он был убежден, что его выступление ни к чему не привело и клан все равно победит, но это отнюдь не обессмысливало его поступок.

Когда он приехал домой, мальчики уже спали, а жена шила, поглядывая на экран телевизора. Увидев мужа, она явно удивилась и забеспокоилась: наверно, в выражении его лица было нечто необычное.

— Что случилось?

Он улыбнулся, но не так, как всегда, и его улыбка встревожила Нору еще больше. Он как будто разом утратил серьезный взгляд на вещи и начал валять дурака.

Только вот жесткое лицо человека, который всю жизнь работал, да губы, непривычные к этой новой улыбке, нарушали впечатление.

— На днях узнаем, что случилось, — бросил он почти беспечно. — Может быть, меньше чем через месяц.

— Что ты имеешь в виду?

— Все зависит от разных обстоятельств. Во-первых, я подал заявление о выходе.

— Откуда?

— Из школьного комитета.

— Твой доклад раскритиковали?

— Нет.

— Да не ходи ты взад-вперед, пожалуйста! Посмотри на меня, Уолтер. Я надеюсь…

— На что ты надеешься?

— Надеюсь, ты не пьян?

— Нет, не пьян. И мне уже не по возрасту начинать пить. Просто я кое-что сказал напрямик, а потом заявил об уходе.

— Что ты такого наговорил?

— Объяснил, почему крупные собственники выступают против проекта номер два. И привел цифры.

Они не раз обсуждали оба проекта, так что Нора была в курсе дела.

— Но ты вроде был за первый проект?

— Я и был за первый проект.

— Когда же ты успел переменить мнение?

— Сегодня вечером, пока делал доклад.

— Уолтер!

— Что?

— Скажи правду, ты устроил скандал?

— Я говорю тебе все как есть. Я поделился с ними своими мыслями и в доказательство привел цифры.

— Это все?

— Мое выступление пришлось не по вкусу. Да еще некто Перчин, коммунист, что ли, или анархист-одиночка, попытался вести подрывные речи.

— Что они тебе сказали?

— Кто — они?

— Карни и остальные члены комитета.

— Ничего. Приняли мою отставку, и все.

— Это они тебя заставили уйти из комитета?

— Сразу не догадались. Но завтра-послезавтра наверняка бы заставили.

— Зачем ты это сделал?

— Понятия не имею.

Ок по-прежнему говорил в легкомысленном тоне, но выражение ужаса на лице у жены мало-помалу начало вселять в него панику.

— Я думаю, это все равно было неизбежно, — заговорил он уже серьезнее. — Клянусь тебе, я прав, и первый проект в конце концов обойдется городу дороже, чем второй. Они не способны понять, что та доля, которую дают Вашингтон и штат Коннектикут, на самом деле поступает из карманов всех налогоплательщиков.

— Уолтер!

— Тебе неинтересно?

— Скажи прямо, ты им объявил войну?

— Не исключено, что это воспримут именно так.

— А о своей работе ты подумал?

Он метнул на жену взгляд, который должен был послужить предостережением.

— Да.

— И если ты ее потеряешь…

Она окинула взглядом стены — это был их дом, казалось, она указывает и на спящих детей, и на свой выпятившийся живот.

— Ты все взвесил?

— Да. — На этот раз в голосе его послышалось раздражение. Он делал над собой усилие, чтобы не взорваться. Когда он слушал всех и вся, пел с чужого голоса, трепетал, едва кто-нибудь из вышестоящих нахмурится, верил в Мейпл-стрит и «Загородный клуб», — тогда сама же Нора не скрывала своего пренебрежения к нему.

Разве не ставили ему в вину в этом доме, что он — не для себя, а для семьи! — задумал подняться ступенькой выше? И когда он принял близко к сердцу свое поражение, — разве не дали ему понять, что он попросту глуп?

Ведь у жены он нашел, пожалуй, не больше утешения, чем у какого-нибудь Билла Карни.

А теперь он смотрит правде в лицо. Ему насильно открыли глаза. Выходит, и тут он не угодил — на сей раз тем, что наконец прозрел? И Нора, оказывается, на стороне его врагов?

Он понял, что отныне нельзя рассчитывать ни на жену, ни на кого бы то ни было — только на самого себя.

Только что, глядя на людей в последних рядах, он понял, что он — один из них. Какая нелепость — усаживать его на эстраде! Навесили на него ярлыки: помощник секретаря там, казначей тут, но никто, кроме него самого, в эти титулы не верит, и все издеваются над их носителем.

«Назовем-ка его каким-нибудь там заместителем, вот он и потащит за нас воз!»

А разве не то же самое в магазине? Но к этой мысли еще надо будет вернуться. Это еще не назрело. Он обдумает все позже, и наверняка его ждут новые горькие прозрения.