Шрифт:
– Не будьте таким настырным, - прошептал Головко.
– Разве это главное?
– Да, - сказал Софрон.
– Хорошо!
– воскликнул Хек.
– Я могу высказать свою уверенность в том, что электричество проходит по кабелю, существующему внутри, в вечной мерзлоте. Это - прекрасный современный красивый кабель. Он проложен давно.
– Замечательно, - проговорил Софрон, - но тогда почему у вас все так?!
– Как?!
– сказали хором Хек и Васильев и засмеялись.
– Ну так, - задумчиво произнес Софрон Жукаускас, - так. Не по-советски, не по-депски. Этого не должно быть, должен быть совет, должна быть проблема, должно быть недовольство, должен быть хаос. Ведь мы ехали недолго!
– Но здесь космос, - ответил Хек.
– И ведь вы не хотите своей Депии, как вы называете это образование. Радуйтесь, смотрите на огонь!
– Я смотрю, - тихо сказал Софрон.
– Это странно. Почему я увидел цветок, и он мне понравился? Почему здесь существуют чумы разных цветов? Где вы работаете, если я - Старший Инструктор, а Головко - биолог? Скажите пожалуйста, как пройти в гостиницу?!
– Мы не работаем, - проговорил Васильев и привстал.
– Мы говорим. Мы говорим <шика-сыка>. Другие делают другое. Здесь чумы, потому что здесь тундра. Вам понравился цветок, потому что вы - в тундре. Здесь нет гостиницы, но есть чум. Вы можете уйти туда. Шамильпек?!
– Что?!
Васильев засмеялся, лотом сел на пол.
– Вы так удивились, как будто я что-то сказал. Но я ничего не сказал, я только произнес несколько звуков, не имеющих смысла, но имеющих нужную интонацию. Возможно, это мой язык. И потом, так ли уж вас интересуют слова? А если они вас так интересуют, вы можете внести в мою речь любое восхищение и любовь, на которую вы только способны; и новое великое слово воссияет над всеми нами, словно волшебный венец!
Проговорив это, Васильев встал, потом сделал два приседания.
– Почему вы так взволнованы, вы же уехали и приехали. И потом, вам нужно другое; хотя, кто я такой, чтобы говорить об этом?
– А что такое тундра?
– ошарашено спросил Софрон. Хек подошел к печке, вынул оттуда горящую палку, потом засунул ее обратно.
– Тундра - это все, - сказал он. Они все замолчали; и только пламя издавало свой характерный шумящий звук.
– Подождите, - вдруг сказал Головко, - подождите, подождите. Софрон Исаевич - мой напарник, он с вами поговорил, видимо, он не так выразился, дело в том, что мы приехали по делу; если можно, отведите нас туда, где можно переночевать, мы, разумеется, заплатим, мы бы очень вас попросили; и еще у нас есть вопрос, нам нужен такой человек, который здесь живет, в общем, он должен быть, его зовут Август.
– Август?
– презрительно сказал Хек.
– Кто это - Август?
– Я знаю, - вмешался Васильев.
– Ты знаешь. Это такой юноша, он не блещет умом и талантом, он бледен и довольно вежлив. Но его сейчас нет!
– Я не знаю!
– воскликнул Хек.
– Я знаю все! Я знают всех! Август - это не то.
– Ты знаешь, - настоятельно проговорил Васильев и сел на свою рыжую шкуру.
– Он слушается нас. Он член какой-то партии, ты помнишь.
– ЛДРПЯ, - сказал Хек.
– Да. У него стоит радиопередатчик, они собираются присоединить Якутию к Америке и прорыть туннель под Ледовитым океаном. Полный маразм! Бредовые ребята, но они ничем не хуже других людей. По крайней мере, это весело.
– Блядь!
– крикнул Софрон.
– Вот видите, - вкрадчиво прошептал Саша Васильев.
– Теперь вы говорите слово, не несущее, в принципе, ни для вас, ни для меня никакой смысловой нагрузки. Опять-таки, оно имеет лишь интонацию, а не истинный Смысл! Конечно, можно внести в него любое восхищение и любовь, на которую вы только способны, и новое великое слово воссияет над всеми нами, словно волшебный венец!
– Нет, - сказал Софрон, - туннель возможен. Прямо под Северным полюсом!...
– Ерунда, - быстро перебил его Абрам, скорчив рожу.
– Где же этот Август?
– Его никогда и не было, - высокомерно проговорил Хек.
– Он у нас работает. Как раз он работает. Он собирает священные плоды жэ. Он и сейчас их собирает. Жэ - это прекрасный летний цветок, распускающийся на заре; это - сердце тундры. Мы продаем их и получаем электричество, покой и уют.
– Вас не трогают из-за жэ?
– спросил Софрон.
– За жэ нам дают обувь и краски!
– горделиво ответил Васильев.
– И мы существуем здесь, как подлинные жители и главные существа, и мы говорим!
– Шика-Сыка?
– Шамнльпек!
– Так можно у вас где-нибудь поспать?
– спросил Головко.
Васильев вскочил со шкуры, хлопнул в ладоши, закрыл глаза, а потом вдохновенно улыбнулся.
– Вы не понимаете, - сказал он счастливым голосом.
– Вы видите разные цвета и разные цветы, слышите звуки и можете сами производить звуки, и не обязательно их единственной целью будет контакт с каким-то небольшим существом, стоящим в единой бессмысленной цепи с другими разными существами; вы пришли в тундру и ощутили тундру, и вы видите нас и знаете других, почему же я должен обратить к вам свое лицо и свое тепло, если вы имеете собственный лик и свой великий дух?! Ведь вы знаете, что, когда ангел явился, небо стало синим, а когда небо стало синим, народ получил свое дерево! И вы увидели зарю и реку, и безлюдный простор, и волшебный восторг. Но я знаю одного из вас. Конечно, все равно, чем заниматься, и мы присутствуем здесь, и мы произносим <шика-сыка> и что-нибудь еще, и мы носим наши халаты, в конце концов. Но вы можете прийти сюда и узреть тундру; и вы можете склониться над водой и увидеть истину; и вы можете посмотреть вдаль и, понять свой путь. И если вы говорите <Август>, мне становится смешно, и если вы говорите <ЛДРПЯ>, я хихикаю, и если вы говорите <Якутия>, мне вас жалко. Но я должен сейчас говорить, и хотя обычнейшее отличие розового цвета от голубого выше всего остального и другого, о чем вы можете нас спросить, я все-таки остаюсь в своем счастливом непонимании и знании, и готов даже рассказать обо всем, и прежде всего о том, что плывя дальше по реке, вы достигнете океана и льдов.