– Убери руку, дружок.
– Я сбрасываю его руку и отворачиваюсь.
– У вас не может быть названия. У вас и имени-то нет.

– Большой железный колокол, - говорит Витя и начинает злиться. Хватит, не воняй тут.

Я неожиданно успокаиваюсь:

– Ладно, перестаю вонять. Что играть станете? Моих чур не играть.

– Мы две недели репетировали.

Набиваются в стекляшку рок-н-ролльщики и кайфовальщики, а мы с Никитой садимся за крайний столик и тоже кайфуем. Хорошо сидеть и кайфовать, когда другие поставили жизнь. Ничего поставили, думаю про себя с завистью. Николай играет на гитаре, а на барабанах колотит Курдюков. Мишка Курдюков - был такой барабанщик. Майкл! Когда они его успели подцепить, сволочи! Здорово спелись, сволочи, хотя Николай на гитаре и не пашет, но в сумме нормально звучит, кайф! А мы с Никитой кайфуем за сиротским столиком семимильными шагами, и через полтора часа кайф оборачивается икотой и головной болью.

– А ничего. А? Ничего, это, они рубят, - икает Никита.

– Большой железный колокол, понимаешь, - икаю в ответ.
– У них колокол, бля, а у нас икота.

– Ты кайфуй, сиди. Щас денег дадут.

– Кайфую. Главное, никакого тебе обходного листа.

– Кайф!

Мы получаем сотню пятерками, делим пополам и выходим на мороз. Сугроб на сугробе и сугробом погоняет - зима. Вихляя, подкатывает автобус. Я достаю пачку пятерок и выбрасываю ее на ветер. Подхваченные поземкой, пятерки вальсируют по сугробам.

– Деньги на ветер, - говорю я.
– И ты выброси, Никита. Выброси.

– Нет, - отвечает Никита.
– На фиг надо! Не выброшу. Ты пижон, старичок. Это работа.

– Это кайф, - не соглашаюсь я.
– А кайф не стоит ничего. Ничего, кроме жизни.

– Вот-вот. Вот ее я и приберегу на случай.

Мы садимся в автобус и, долго икая, едем неизвестно куда...

Однако развод затягивается на неделю. Через Витю уславливаемся с Колоколом - те концерты, о которых договаривался я или Никита, работаем Петербургом.

Привычно улыбаясь кайфовальщикам и рок-н-ролльщикам и дрыгая ножками, срываем несколько лавровых венков, получая по сотне от предновогодних студентов, и последний раз выступаем на сейшене с закусками в гостинице Советской, где на последнем этаже арендовали большой банкетный зал организованные кайфовальщики из недавних стройотрядовцев. То ли благосостояние росло, то ли солнечная активность виновата, но в конце семьдесят третьего почему-то Петербург приглашали концертировать именно в кабаки.

Играем, дрыгаем ножками, кощунственно поем о том, чем жили вместе и с чем терзались на бесконечной стене.

Нас с Никитой не устраивает отставка по предложенной модели: вы, мол, случайные, а мы вам выплачиваем. Но в Водонапорной башне знают вахтеры Витю и Николая, и сейчас грузовик с глухим кузовом ждет, чтобы отвезти обратно. Вот именно - грузовичок. После концерта получаем сотню за поддельный кайф и долго грузим электродерьмо в грузовичок. Я подруливаю к ленивому водиле и, сунув десятку, прошу сперва подбросить на проспект Металлистов. Туда ехать делать крюк, но водиле за десятку все равно.

Новый год на носу, и это наш последний общий кайф. Я сажусь в кабину к водиле, а Витя, усмехаясь, говорит:

– Напоследок с шиком, да?

– С шиком, старичок, с шиком.

Мужики залезают в глухой кузов, и грузовичок фигачит по морозным улицам на проспект Металлистов.

Заезжает во двор, останавливается. Выпрыгиваю из кабины и распахиваю кузов.

– Вылезайте, сволочи, приехали.

– Ага, - говорит Витя, вылезая.
– Черт, а куда это приехали?

– Ты приехал, куда ты, гад, за милостыней ходил. Никита поясняет:

– Такой попс, мужики. Сперва подсчеты - потом расчеты.

– Аппарат оставим у меня, подобьем бабки, а после разберемся, кому что. Колокол молчит. Витя сморкается, Никитка плюется, а Николай просто молчит и курит.

– Обжилите?
– спрашивает Витя.

– Жилить нечего, - отвечаю я.
– Помогайте таскать.

– На хрен еще и таскать, - ругается Николай и уходит с Никиткой, а Витя все-таки остается помогать.

Развод по-славянски с дележом сковородок, самоваров и мятых перин.

Итог нашего восхождения обиден и насмешлив: Никита - минус пятьсот рублей, я - минус пятьсот тридцать рублей, Никитка - по нулям, Витя - минус двести рублей, Николай - плюс двести сорок.

На этом, собственно, история славного детища моего Санкт-Петербурга заканчивается, но не заканчивается жизнь, и эта жизнь - веселая и честолюбивая штука - не дает покоя, хотя помыслы мои все на стадионе и надежды жизни все там, но не верится, что более не кайфовать на сцене, бросая свирепые и презрительные взгляды на зал, кайфующий и вопящий.