– Не говорите всего этого! – Она крепко зажмурила глаза. Внутри нее шла непрерывная борьба с самою собой. – Лечь в постель достаточно просто, но что после этого?

– После этого все должно быть по-другому. Уверенности в его голосе не было. Он отпрянул от нее, безвольно опустил руки.

– Я слишком много кручусь вокруг вас, да? Знаю, что иногда веду себя глупо, навязчиво. Но, когда вы рядом, я почти ничего не соображаю.

– Дело не в вас, Мерфи. Дело во мне и в том, что вы напридумывали о нас. Я тоже веду себя не лучшим образом, знаю это. – Она попыталась глубоко вздохнуть, но ей не удалось: в груди по-прежнему теснило. – Поэтому надо сделать вот что… – Она попыталась придать голосу решительность. – Мы не должны больше видеться. – Ей стоило огромных усилий не опускать глаз, но она сумела выдержать его взгляд. – Так будет легче для нас обоих, – продолжала она. – И вообще я как можно скорее уеду домой.

– Это бегство, – спокойно сказал Мерфи. – А вы уверены, что, убегая от меня, сможете убежать от себя?

– Но это моя печаль. Я должна вернуться.

Ярость, появившаяся в его глазах, затмила в них страх. Не отводя от нее взгляда, он опустил руку в карман куртки, рывком вытащил оттуда какой-то предмет, кинул на стол.

Еще до того, как она опустила глаза и посмотрела, что там, в душе у нее все замерло. Потом она увидела медный кружок с вытисненной на нем фигурой коня. Пряжка… вернее брошь, так как сзади была застежка. Она не разглядела булавку, но знала: она там есть. Должна быть. Ведь этой пряжкой был застегнут дорожный плащ на том мужчине. На мужчине из ее сна.

Мерфи увидел, как она побледнела. Ни кровинки в лице. Ее пальцы потянулись к медному кружку, но не взяли его, а боязливо отдернулись, сжавшись в кулак.

– Что это?

– Вы знаете что. – Она медленно покачала головой, и он произнес с нарастающим исступлением: – Не лгите себе! И не лгите мне!

Перед ее глазами была сейчас темная шерсть плаща и на ней – пряжка. Эта самая пряжка. И сверкали дождевые капли. Редкие дождевые капли.

– Откуда вы это взяли? – чуть слышно спросила она пересохшими губами.

– Нашел. Посреди того каменного круга. Когда еще был мальчишкой. Я уснул там с этой штукой в руке, и тогда вы приснились мне в первый раз. Я уже говорил вам об этом.

Она не могла отвести глаз от пряжки – ее тусклый блеск казался ярче самых ослепительных солнечных лучей.

– Это невозможно, – выдохнула Шаннон.

– Все было так, как я рассказываю. Возьмите. Он поднял медный кружок со стола, протянул ей.

– Я… я не хочу.

В голосе у нее звучал страх.

– Она со мной уже больше половины моей жизни. – Теперь Мерфи говорил гораздо спокойнее. Он положил пряжку обратно в карман. – Пусть будет у меня и дальше. – Он помолчал. – Что касается вас, Шаннон, нет никакой необходимости ускорять свой отъезд. Побудьте еще с вашими сестрами. Я не стану больше докучать вам, как раньше, не буду просить делать то, чего вам не хочется. Даю слово.

И он его сдержит. Она понимала это, потому что уже достаточно хорошо узнала его самого. Знала и сожалела, что заставила, сама того не желая, дать обещание. Сейчас ей захотелось, чтобы он взял его обратно. А еще – выплакаться.

– Вы мне нравитесь, Мерфи, – тихо сказала она. – Я не хочу вас огорчать.

Впрочем, он был уже так спокоен, что она засомневалась, о каком огорчении может идти речь.

То, что он сказал, подтверждало ее сомнение.

– Я взрослый человек и могу себя контролировать. Так что не беспокойтесь обо мне.

Она планировала уйти от него холодной и спокойной, с непреклонным решением – прекратить всяческие встречи. Вместо этого ей хотелось снова прижаться к нему и чтобы он держал ее в своих объятиях и не отпускал.

– Я не хотела бы терять вашей дружбы, – нерешительно сказала она. – Мне кажется, я стала привыкать.

Он улыбнулся.

– Вам не грозит это. Вы никогда ее не потеряете. Пускай вас не беспокоит подобная мысль.

Она ушла и на обратном пути думала, почему, в самом деле, не хочет – или не может – окончательно разорвать их отношения. А еще думала о своих странных – неужели вещих? – снах.

И никакого спокойствия в душе не было. Полный сумбур, и снова захотелось плакать.

Мерфи решил почистить конюшню. Он любил работать, это всегда было частью его жизни; кроме того, хорошо знал по собственному опыту, что физический труд и пот снимают тяжесть с души.

Однако сейчас этот способ не слишком помогал.

Тем не менее он продолжал усердно вонзать лопату в устланный соломой настил и загружать тачку смесью соломы с навозом.

– Вечно в трудах. Словно пчела!

В дверях конюшни возникла Мегги. Она улыбалась, но напрасно ее глаза искали на его лице ответную улыбку. Ее не было и в помине. И это ей совсем не понравилось.

– А ты чего бездельничаешь? – откликнулся Мерфи, не прекращая работы. – Слышу, печь у тебя гудит.

– Моя работа не убежит. – Она подошла ближе к нему. – Я не приходила вчера, чтобы дать тебе отдышаться. Поняла по виду Шаннон, когда та вернулась после встречи с тобой, что что-то неладно. Или, может, я ошибаюсь?