– Вы правы. Впрочем, не совсем. Я порою, конечно, думала о том, чтобы целиком заняться живописью. Но отбрасывала эту мысль как непрактичную.

– В смысле заработка?

– У меня есть деньги, даже больше, чем мне нужно. Отец умел их зарабатывать. Дело не в деньгах. Хотя для меня важно зарабатывать самой, чувствовать себя самостоятельной. То, что я говорю, звучит противоречиво?

– Нисколько.

Она кивнула, удовлетворенная тем, что он понял ее и продолжала:

– Время от времени я писала картины. Когда хотела, когда выпадал случай. Хозяйкой моей кисти была только я сама. И контракт заключала с самой собой.

– Вы боитесь сосредоточиться исключительно на этом?

– Да… – Она задумалась на какое-то время. – Здесь у меня работа пошла как никогда раньше. Не могу этого не признать. Это меня радует. Но что будет, когда вернусь домой? Я не знаю. Роган, если я подпишу ваши бумаги, тем самым я дам слово. Но откуда мне знать, смогу ли выполнить его?

– Ваша добросовестность борется с вашим желанием, Шаннон, и пока что побеждает его. А почему бы не попытаться удовлетворить оба чувства?

– Как это сделать? – заинтересовалась Шаннон.

– Очень просто. В наш контракт будут включены картины, написанные здесь, и те, что у вас в Нью-Йорке. А также те, которые сумеете, если захотите, написать за последующие два года. Причем, обратите внимание, ни о каком количестве речи нет – это может быть всего одна картина или две дюжины.

– Звучит как уступка с вашей стороны, – пробормотала она с сомнением. – Я вам очень признательна.

– Не стоит благодарности, – снова улыбнулся он. – Я ухожу. Жду вас в три часа в галерее. Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я приду.

Поднимаясь наверх, Шаннон отдавала себе отчет в том, что Роган загнал ее в угол, но с некоторым удивлением не могла не признаться себе, что хотела этого сама.

Однако хватит размышлений, прервала она себя. Если хочет увидеть город, надо собираться. А до этого разбудить Мегги.

На стук в дверь та не отозвалась.

– Мегги! – крикнула Шаннон. – Роган просил поднять тебя. Уже десятый час. Мегги! Даже беременным надо иногда вставать с постели.

В чем дело? Что случилось?

Обеспокоенная, она повернула ручку, открыла дверь и увидела, что постель Мегги пуста. Значит, одевается? Шаннон прошла в комнату и обнаружила, что Мегги нигде нет.

Из ванной раздавались звуки, которые ясно говорили о том, что именно хозяйка комнаты там делает и как себя чувствует.

Вбежав туда, Шаннон увидела только изогнутую спину Мегги, наклонившейся над унитазом.

– Уходи отсюда! – раздраженно крикнула та. – Могу я, черт вас всех возьми, побыть одна хоть немного?

Новый приступ рвоты заставил ее снова наклониться.

Ничего не говоря, Шаннон намочила полотенце, начала осторожно обтирать лицо и шею Мегги. Затем подала стакан с водой, заставила немного выпить.

– Ух, – с трудом выдохнула та, опираясь на плечо Шаннон. – Этот ребенок должен родиться святым или гением, не иначе.

– Ты была у врача? Что он говорит?

– Чертов свинтус! Говорит, что еще несколько недель, а потом станет легче. Я чуть не прикончила его на месте!

– И тебя оправдал бы любой суд, если бы он состоял из женщин. Ну, давай! Надень туфли. Пол совсем холодный. Я провожу тебя до постели.

Мегги, совсем ослабевшая после приступа тошноты, не сопротивлялась и позволила увести себя из ванной.

– Нет, больше не лягу, – сказала она. – Просто посижу в кресле. Позвони, пожалуйста, на кухню, попроси принести чай и сухого печенья. Черт, все-таки комфорт неплохая вещь, верно? И еще неплохо, когда тебе помогают. Спасибо, Шаннон.

– Это приятней слышать, чем ругань, которой ты меня встретила.

– Извини. Ужасно не люблю быть беспомощной.

– Я тоже. Наверное, поэтому никогда много не пью. Один раз, помню, перепила, но с тех пор ни-ни.

– Какая же ты ирландка после этого? – Мегги уже улыбалась, она чувствовала себя значительно лучше. – Мой отец говорил… Наш отец любил говорить: «Первая рюмка согревает тело, вторая – душу, а третья – мозги».

– Вот до третьей я и не хочу доходить.

– Он тоже много не пил. У тебя его глаза, Шаннон.

Мегги заметила, как та сразу опустила их, и, когда Шаннон заговорила, в голосе звучало напряжение.

– У моих родителей были голубые глаза, – сказала она. – Когда я однажды спросила, почему у меня они другого цвета, мать как-то странно и печально взглянула на меня, а потом с улыбкой ответила: «Наверно, тебе их подарил ангел».