— В такие трудные минуты хорошо, когда кто-то рядом.

— Надеюсь, им удастся это пережить. Знаешь, мне кажется, что они уже.., смирились.

— А ты?

Грейс посмотрела на него, затем поспешно отвела взгляд, но Эд понял: до смирения ей далеко.

— Они поедут на несколько дней домой, потом полетят на побережье, чтобы повидать Кевина, сына Кэтлин.

— Ты с ними не поедешь?

— Нет. Я думала об этом, но.., не сейчас. Странно: мои родители после похорон явно стали спокойнее, а я…

— А ты?

— Я возненавидела все это! Кажется, я никогда больше не смогу заставить себя пойти на похороны… — Она пригладила волосы. — Господи, как это скверно звучит!

— Нет. Похороны заставляют нас осмыслить феномен смерти. В этом их назначение. Согласна?

— Я весь день думаю об этом. По-моему, викинги поступали правильнее, оставляя покойника в подожженной лодке в открытом море. Мы же устраиваем проводы… Мне было так тяжело думать, что Кэтлин в этом ящике! — Она помолчала. — Прости. Куда приятнее думать о детях, играющих на улице, и распускающихся цветах. Я вышла во двор, чтобы немного отвлечься. Сказала родителям, что пойду прогуляюсь, а сама осталась здесь.

— Хочешь погулять?

Грейс покачала головой и коснулась его руки.

— Ты добрый, Эд. Извини, что я свалилась на тебя как снег на голову.

— Все нормально. В этом наверняка был какой-то смысл.

Женщина вышла на крыльцо позвать детей с улицы; уговоры затянулись минут на пятнадцать. Грейс вспомнила, как в детстве играла с Кэтлин в такие же игры, и тяжело вздохнула.

— И все-таки я должна попросить прощения не за то, что сказала тогда, а за свой тон. Иногда я подолгу бываю одна, а потом, когда приходится общаться с людьми, проявляю излишнюю напористость. — Грейс снова взглянула на ребятишек. — Значит, ты не сердишься на меня? Мы друзья?

— Еще бы! — Он взял руку Грейс и крепко сжал ее.

Этого она и ожидала.

— Можно рассчитывать, что мы вместе пообедаем, прежде чем я уеду?

— Когда ты уезжаешь?

— Точно не знаю. У меня еще много дел. Вероятно, на следующей неделе. — Уступив внезапному порыву, Грейс прижала его руку к щеке. Она так изголодалась по общению с ним, словно долгое время провела в одиночестве. — Ты когда-нибудь был в Нью-Йорке?

— Нет. Ты замерзла, — пробормотал Эд, погладив ее по щеке. — Не надо было выходить без жакета.

Он смотрел ей в глаза как-то уж очень пристально и не торопился убирать руку. Грейс всегда полагалась на свой инстинкт. Улыбнувшись, она вдруг обхватила его руками за шею.

— Не возражаешь? Мне необходимо ощущать, что я жива!

Подняв голову, Грейс прильнула к его губам. «Какой он нежный, — подумала она. — Надежный и осязаемый. И губы такие теплые и нежные…»

Эд не проявил ни малейшей настойчивости, но и не удивился, а просто поцеловал ее в ответ. Мягкая борода почему-то успокаивала. Грейс затрепетала, когда он обнял ее крепче. Как прекрасно обнаружить, что ей все еще нужна ласка и она может ее оценить! Значит, она жива и все в порядке. Слава богу!

Хотя Грейс застала его врасплох, Эд быстро очнулся и взял инициативу на себя. Его руки нежно скользили по ее волосам, по спине. Становилось прохладно; он крепко прижал к себе Грейс, стараясь согреть, и почувствовал, как напряжение постепенно отпускает ее.

Наконец Грейс нехотя отстранилась от него, несколько ошеломленная собственным поведением. Если бы она не прочла в его глазах, что он жаждет продолжения, ей стало бы совсем не по себе.

— Спасибо, — смущенно пробормотала она. — Я, пожалуй, отпущу тебя. Ведь ты по ночам работаешь: в окне горит свет.

— Привожу в порядок ванную комнату. Почти все сделал, осталось только наклеить обои.

— Ты бы очень понравился моей маме. — Грейс улыбнулась. — Пойду в дом, а то родители волнуются. Увидимся.

— Завтра. Я устрою для тебя обед.

— Хорошо. — Она пересекла лужайку и обернулась. — Не забудь приготовить морковный сок!

Роксану на самом деле звали Мэри Грайс, и она всегда огорчалась, что ее родители обделены воображением. «Интересно, кем бы я стала, если бы меня назвали более экзотическим, утонченным или легкомысленным именем? — спрашивала себя девушка. — Наверное, моя жизнь сложилась бы иначе».

Двадцатилетняя незамужняя Мэри Грайс обладала семьюдесятью пятью фунтами лишнего веса и очень страдала от этого. Она начала полнеть еще в отрочестве и обвиняла во всем родителей. Мать ссылалась на гены и отчасти была права. Однако более осязаемая причина состояла в том, что вся семья Грайс отличалась чревоугодием. Еда для них была ритуалом.

Мэри росла в доме, где кладовка и холодильник были забиты жирной колбасой, чипсами, консервными банками, бутылками с шоколадными сиропами. Девочка рано усвоила, что из хлеба, масла, сыра и мяса можно сотворить гастрономическое чудо — бутерброд — и есть его, запивая шоколадным молоком. После этого она обычно приступала к конфетам-ассорти. В результате в подростковом возрасте лицо ее покрылось прыщами и напоминало пузырчатую пиццу, которую Мэри, кстати, очень любила. На лице ее так и остались рытвины, с которыми она безрезультатно, но упорно боролась. Мэри смазывала кожу толстым слоем крема, и в жаркую погоду пудра и крем стекали со щек, делая ее похожей на восковую куклу.