Он вежливо осведомился у приезжего; что ему угодно и к кому он.

Приезжий, стоя перед ним в шляпе и дорожном балахоне, поправил очки и снизу вверх, - так как Валентин стоял на ступеньке, - несколько удивленно посмотрел на неизвестного господина, спрашивающего в его собственном доме, что ему угодно. Професор даже невольно и с некоторым испугом оглянулся на дом, как бы желая проверить, в свою ли усадьбу он попал. Усадьба была несомненно его собственная. Тогда профессор сказал, что приехал к баронессе Нине Алексеевне.

Валентин вежливо наклонил голову и попросил путешественника зайти в дом обождать и обогреться, пока приедет хозяйка дома. Он крикнул прислуге, чтобы она взяла вещи и снесла их в комнату для гостей, а ямщика накормили бы.

При упоминании о комнате для гостей профессор хотел было что-то сказать, но ничего не сказал. Он был такой мягкий, вежливый и кроткий человек, что, очевидно, ему показалось неловким и неделикатным спрашивать у этого приятного незнакомца, на каком основании он встречает его как хозяин дома и спроваживает в комнату для гостей.

Валентин помог путнику раздеться, несмотря на усиленные протесты того, тронутого такой внимательностью, и пригласил его пока в кабинет, предупредительно показывая туда дорогу.

И опять профессору показалось неудобно сказать, что он сам хорошо знает дорогу в свой собственный кабинет.

И только, когда он вошел туда с дорожным портфелем и шляпой и увидел вместо своего рабочего кабинета уголок воспетого всеми поэтами Востока с пылающим камином и зажженны-ми средь бела дня лампадами, он чуть не уронил портфель и шляпу от изумления. Но сейчас же оправился.

Профессор был довольно высокого роста, с сединой на висках, с приятным лицом, постоян-но складывавшимся в вежливую мягкую улыбку, и с какой-то боязнью причинить какое бы то ни было беспокойство окружающим. У него была привычка, - когда он стоя слушал, - поправ-лять рукой очки и даже держаться за мочку их и моргать, отчего лицо его выражало еще больше внимания и готовности.

В кабинет подали чай, вино. И так как горничная была новая, не знавшая профессора, то она ничем не обнаружила создавшегося недоразумения.

Валентин, как истый джентльмен, не спросил профессора, откуда он и по какому делу приехал к баронессе. А чтобы гость не томился и не скучал в чуждой ему обстановке, он был очень с ним внимателен и предупредительно вежлив.

У них очень легко и живо завязалась беседа. Поводом к ней послужил вопрос профессора, почему такая странная обстановка в кабинете, какая-то смесь Востока с первобытностью.

– Верно, - сказал Валентин, - смесь Востока с первобытностью. Это то самое, что мне и нужно было.. Ибо только в первобытности для нас свежесть, а культуру мы уже видели.

– ...И не удовлетворены ею, - вежливо и мягко добавил профессор, потому что в ней предел и точка, а душа наша хочет высшего и бесконечного. Я часто думаю, что, может быть, то, чем современный человек так дорожит культура и цивилизация, являются только опреде-ленным этапом и, следовательно, очередной иллюзией и заблуждением, а не конечной стадией совершенства жизни. И через несколько сотен лет вся современная форма культуры изменится или многое, считающееся незыблемым, исчезнет...

– Все исчезнет, - сказал Валентин спокойно.

Профессор только молча посмотрел на Валентина через очки и ничего не сказал на это. Потом продолжал:

– Взять хотя бы право, - я говорю, как специалист, - каким изменениям оно подверга-лось... И то право, каким мы живем, в сущности уже разрушено нашим сознанием. Мы внутрен-не живем тем правом, которое будет через триста, четыреста лет. А если мы проживем эти четыреста лет, то и тем правом будем не в состоянии удовлетвориться. Здесь какая-то неясность и нет логики.

– И не нужно, - сказал Валентин, разглядывая на свет вино в стакане.

Профессор хотел было что-то возразить, но, очевидно, не решился и только продолжитель-но посмотрел на Валентина, придержав мочку очков рукой.

Валентин был даже доволен, что баронесса долго не приезжает и тем самым делает прият-ную беседу с случайным путешественником продолжительной.

– Вот меня сейчас тянет на Урал, в дикие глухие места, - говорил Валентин, шагая по ковру с трубкой и заложив одну руку за спину, - на священные воды озера Тургояка, и туда я уезжаю ровно через неделю, если не считать сегодняшнего дня. Почему меня туда тянет?
– спросил он, останавливаясь и глядя на профессора.