А потом сами же путаются и вязнут в этой соломе и хворосте или сворачивают от греха прямо в трясину и объезжают стороной мостик, дергая лошадь за вожжи и поглядывая на него со злобой и недоброжелательством.

– Расселся тут на самой дороге, и объезжай его, черта. Какие это головы мостили? Настроили тут!

С колодезем было то же. Весь его затянуло зеленой тиной, которая развевалась в нем от движения воды точно кисея. Вычистить его, по мнению всех, почти ничего не стоило, всего и работы на полчаса: прочистил канаву и ключ раскопал, только всего и дела.

И, конечно, если бы этот колодезь принадлежал кому-нибудь одному, он десять раз уж сделал бы это. Но так как колодезь принадлежал всей деревне, то каждый надеялся, что общест-во сделает: почему непременно он должен чистить, когда другие не чистят? Он вычистит, а те, ничего не делавши, будут пользоваться?!

В это воскресенье сразу же после обедни пришло более половины народа.

– Время еще много, мы и колодезь и мостик этот обделать успеем, говорили одни.

– Время много, - соглашались другие, посмотрев на солнце.

Пришедшие бросили свои лопаты на зеленый бугор над колодезем и начали свертывать папироски, ожидая, когда подойдут остальные и кстати обсудят предстоящее дело.

– Его бы надо изладиться как-нибудь так устроить, чтоб - одно слово!.. Тут бугор этот скопать, а там насыпать, чтоб въезд хороший был.

– И щебнем убить.

– Да и колодезь тоже пора бы зацепить, а то уж там зелень какая-то вредная завелась. Хоть бы какой черт догадался, взял бы грабли да выскреб. А то привезешь домой кадушку, так там не вода, а одни какие-то гнезда плавают.

– Дойдет черед и до него...

Все мирно разговаривали, сидели, курили, сплевывая в траву, и изредка поглядывали на солнце.

– Что за народ, нет того, чтобы всем дружно собираться.

– Время еще слава богу... солнце высоко, - замечал кто-нибудь.

– Захар Алексеич, ты где ж пропадаешь?
– сказал староста, когда Захар Алексеич в своем рваном полушубке и старой шапке, сгорбясь, подошел с лопатой в руке и, почесывая плечо, оглядывал собравшихся.
– Когда тебе сказано было приходить?

– Ась?
– сказал Захар Алексеич, не сразу найдя глазами того, кто ему это сказал.

– Когда было сказано приходить?
– повторил громче староста.

– Когда... после обедни, - отвечал как-то нехотя Захар Алексеич, не глядя на спрашивав-шего и выискивая местечко, где бы положить лопату и присесть.

– И до вечера все будет - после обедни.

– Успеется, и так еще не все собрались.

– Всяк должен знать за себя, - сказал строго лавочник, - а то один другого ждет, до вечера всех не соберешь.

– Ну что ж, начинать так начинать...

– Дай остальные-то подойдут, что ж мы, работники, что ли, на них?!

– Братцы, дело обчественное, - сказал кротко и убедительно Степан, для чего-то держа шапку у груди и оглядывая всех, - мы изделаем, а всем польза будет.

– Пользу делай для людей, которые дельные, а не для лежебоков, ответил, не взглянув на него, лавочник.

– Вот черти-то!
– пятерых вся деревня жди, - говорили разные голоса. Послать бы за ними...

– Посылать нечего, не господа, сами должны знать.

– Вот Фома Коротенький идет.

Фома Коротенький шел куда-то мимо в своих лапотках и с палочкой. Проходя, он снял шапку и посмотрел с таким видом, как будто удивляясь, зачем столько народу собралось.

На него тоже посмотрели, соображая, куда это он снарядился.

– Братцы, что это собрались?
– спросил он, уже пройдя несколько шагов и повернувшись.

– А ты куда направился?

– Да так, в слободку, насчет сапог узнать.

– А мост-то кто за тебя чинить будет?

– Ой, братец ты мой, из ума вон!
– сказал Фома, взмахнув руками. Надо, видно, за лопатой бежать.

– Вот и собирай тут их, чертей безголовых! А сам же глотку на сходке драл.

Уж принесли водки в стеклянной зеленоватой бутыли, на горлышко которой был надет опрокинутый толстый стаканчик. Еще подошел один человек. Недоставало четверых.

– Четверо, а всю деревню заставляют ждать.

– Эх, начали бы дружно, живо обладили и пошли бы себе домой, говорили с разных сторон.
– А то у людей праздник, а мы, как каторжные, и неизвестно, до каких пор тут сидеть.