– Ведь я тебе тогда же говорил, чтобы ты не отдавал ему.

– Да кто же ее знал-то?
– сказал Митрофан спокойно.

– Как "кто знал"! Ведь ты же сам сейчас говоришь, что он пьяница.

– Да ведь все думается, что ничего. Ведь уж очень расхвалил-то себя, вышло - вроде как первый кузнец во всем свете. А на поверку выходит свинья.

– Никакой, брат, опыт тебя не научит, я вижу, - сказал Митенька с досадой.
– Ну что теперь будешь делать?

Митрофан молчал, глядел на валявшуюся коляску, как бы соображая, потом полез в карман за кисетом.

– Отдам я ему теперь черту, дожидайся, пусть только заявится. Тут надо было кольца нагнать, а он сварил просто, да и ладно.

– Так ты-то не видел, что она просто сварена, без колец?

– Как же не видел, - сказал Митрофан, - глаза-то, слава тебе господи, на месте.

– Так что же ты ему не сказал?

На это Митрофан ничего не ответил и, завернувшись, стал зажигать спичку и раскуривать трубку.

– Бывает, что и с одной сваркой, без всяких колец хорошо держится, когда руками сдела-на, - сказал он, раскурив трубку.

– Что это у тебя руки-то, в чем?
– спросил Митенька испуганно.

Все руки у Митрофана были в крови.

– Об камень, должно, пришелся, раскровянил. С таким кузнецом не то что руки, а и голову свернешь. И этот черт тоже расскакался, не видит, какая дорога, - сказал он, недоброжелатель-но посмотрев на темневшую впереди коляску с Ларькой.

– Ну, знаешь ли, с тобой говорить - одно только раздражение. Сам-то ты чего смотрел? И сдержал бы, если знаешь, что ось плохая.

– Да ведь ехал, как за человеком: думал, у него голова работает, отвечал неохотно Мит-рофан.
– Ну что же, теперь кол подвязать, да и пошел до монастырской кузницы.

– Скоро вы там?
– крикнул Валентин.

Митенька подошел и, запахивая полы, сел в коляску.

Переночевали в монастырской гостинице. Митенька ничем не показал Валентину, что стал совершенно другим человеком. Он даже боялся говорить ему об этом, так как хорошо знал его способность одним словом, сказанным вскользь, опрокинуть все и заставить потерять всякое ощущение значительности предпринятого.

Остановка и ночевка в монастыре, сначала вызвавшая было досаду и раздражение в Мите-ньке Воейкове, оказалась под конец даже приятной для него.

Чистенькая гостиница, с особенной монашеской чистотой; тишина; особенный, приятный запах в номере, недавно покрашенном; внизу, в общем отделении, - богомольцы с котомками и жестяными чайниками, странники, больные и весь убогий люд, обычно колесящий по проселкам и большим дорогам; в церкви ранняя служба... Митенька встал рано и пошел пройтись. Обошел весь монастырь, прошел мимо отдельно от церкви стоявшей колокольни по песчаной дорожке монастырского двора. Повернул мимо трапезной и дома игумена, с остроконечными окнами, в верхней части которых были вставлены разноцветные стекла.

Маленькая калиточка вывела его на пчельник к прозрачной сажелке сзади высокой стены собора. Здесь было старое кладбище и виднелись старые могильные плиты и пошатнувшиеся памятники. А дальше шла кругом видная сквозь зелень сада белая монастырская стена.

Утреннее солнце, церковный звон, тихие фигуры монахов, журчащая вода в святом колодце и солнечные тени на древних могильных плитах придавали всему выражение глубокой тишины. А эта белая стена монастыря точно ставила преграду для всего мирского, беспокойного и трево-жащего.

И Митеньке показалось хорошо, в его новом состоянии, жить в таком отрезанном от мира месте. Только бы не надо этих церквей с божеством.

Он сел на старую могильную плиту, наполовину ушедшую в землю и поросшую мохом.

– Размышляешь? Это хорошо, - сказал неслышно подошедший сзади Валентин.

– Нет, просто так сижу, - сказал, покраснев, Митенька.

– Это тоже хорошо, - сказал Валентин, садясь рядом на плиту.

– Как это на тебя похоже!
– заметил Митенька.
– Если есть - хорошо, а нет - у тебя тоже хорошо.

– Что ж тут такого? Ум принимает как истину утверждение факта и потом отрицание этого факта также принимает как истину.

– Ну, а в данном-то случае?

– Что в данном случае?

– Да почему хорошо было бы, если бы я сидел и размышлял?

– Место хорошее. Хороший масштаб для оценки вещей дает, - отвечал Валентин, показав на могильные плиты.

– А почему было бы хорошо, если бы я не размышлял?

– Потому что, значит, прочный человек, если можешь сидеть на этом камне и ни о чем не думать. Люблю монахов, - сказал Валентин, как всегда ответив вскользь на вопрос и переходя к другому.
– Всегда они выбирают для жизни и смерти красивые места. Прожить жизнь в красивом месте хорошо: останутся хорошие воспоминания о земле. И хорошо, что стеной отгородились. Я пожил бы тут.