Авенир, уйдя за перегородку, совершенно не обращая внимания на сыпавшиеся в том направлении выстрелы, принес из кармана пальто плохонький, тульской работы, револьвер. Он утверждал, что у этого револьвера необыкновенный бой благодаря особенной простоте устрой-ства без всяких закавычек и красоты.

Но, когда он стал стрелять в дубовую стену, то после первого же его выстрела сидевший рядом с ним Федюков испуганно хватился за голову: пули из этого револьвера шлепались плашмя в стену и отскакивали назад.

– Это в сук попадает, - сказал Авенир и нацелился в сосновую потемневшую перегород-ку. Тонкую дощатую перегородку пробило с каким-то необыкновенным звоном.

– Вот!
– крикнул Авенир, потрясая револьвером.
– С этим на медведя пойду. А звук-то какой!

Федюков тоже выстрелил в перегородку из своего револьвера, и у него получился такой же мелодичный звук, сопровождаемый как бы каким-то звоном.

А потом Катерина пошла в горку за чайной посудой и увидела, что в ней выбиты все стекла и переколочены стаканы.

– Вот тебе и звук!..
– сказал хозяин. Но сейчас же подмигнул, сказав, что дело не пропа-ло, а для настоящего праздника это даже подходит, и послал Катерину в кладовую за новыми стаканами.

Дальше пошло еще веселей. Но что там было, в подробностях этого почти никто не помнил. Помнили только, как в тумане, что Федюков, исповедуясь кому-то в стороне, сел на стул, на котором стоял мед, что в саду кто-то стрелял из ружья в стену дома, а Петруша порывался кому-то размозжить табуреткой голову.

Но все кончилось благополучно: штаны Федюкову еще раз переменили, Петрушу общими усилиями удержали сзади за руки, и потом, вспоминая, говорили, что такой охоты давно уж не было.

XLV

Митенька Воейков еще продолжал борьбу за свое направление жизни. Но это было уже так трудно, что ничтожное внешнее событие могло вытолкнуть его из колеи и опрокинуть всю его жизнь, как опрокидывались и предыдущие. Больше всего он боялся приезда Валентина. Он слышал, что Валентин вернулся из Петербурга.

У Митеньки создалась ясная решимость дать отпор всяким посягательствам Валентина на его волю.

И вот, когда он однажды сидел и раздумывал таким образом, подъехал Валентин.

У Митеньки замерло, потом сильно забилось сердце, как всегда перед решительным объяс-нением. А решительное объяснение должно было последовать. Валентин, наверное, с первого же слова скажет: "Ты что ж это засел опять?" Митенька, конечно, ответит в том смысле, что если засел - значит, на то имеются основания.

– Какие основания?
– скажет Валентин.

– Основания, в которых я никому не обязан отдавать отчета, - ответит Митенька.

Против ожидания никакого решительного объяснения не последовало. Митенька нарочно встретил было Валентина очень сдержанно, почти сухо, чтобы не размякнуть и не поддаться ему. Но Валентин даже не обратил внимания и, кажется, не заметил ни его сдержанности, ни сухости. Он только мимоходом спросил:

– Нездоров, что ли?

– Нет, ничего...
– отвечал Митенька.

– Давно тебя не видал, - сказал Валентин, - ты что работаешь, что ли?

– Над чем?

– Ты всегда чем-то занят, - сказал рассеянно Валентин.

– Наоборот, я чувствую, что вся внешняя обстановка последнего времени совсем выбивает меня из колеи.

– Это хорошо, - заметил Валентин, оглядываясь по комнате.

– Чем же хорошо-то?

– Вообще хорошо из колеи выбиться, так просторнее.

– Не пойму, зачем тебе простор этот понадобился - сказал саркастически Митенька.

– Ну как на что - простор необходим, - отвечал Валентин.

– Ты ужасно странный человек, - сказал Митенька, - я никак не могу тебя понять.

– А ты жизнь понимаешь?
– спросил Валентин.

– Как жизнь? Какую жизнь?

– Вообще всю, человеческую жизнь.

– Мне кажется, понимаю.

– Тогда по-твоему выходит, что я шире и непонятнее самой жизни, сказал, усмехнув-шись, Валентин.
– Если на тебя напала охота разговаривать, то давай прежде поужинаем, выпьем, а потом пойдем на воздух, куда-нибудь на сено или на солому, там наговоришься.