Богомольная, вся в черном, с заострившимся восковым, как у покойника, носом, остано-вилась и с просветленным лицом, подняв глаза вместе с пальцами к небу, набожно перекрес-тилась и сказала:

– Не отнимет господь благодати от верных своих.

Потом кто-то сказал, что теперь на армию хлеба много потребуется и будут покупать по дорогой цене.

– Приберегай мучицу!
– сказала живо старуха, обращаясь к мужу и предостерегающе поднимая палец.
– Лучше год липший пусть пролежит... Она свое теперь возьмет.

Житников молчал, он и сам понимал, куда теперь может повернуть дело.

А богомольная, раздав всем принесенной из церкви святой просфоры, прибавила:

– Может быть, по пяти рублей пуд еще будет. Вот благодарственный молебен-то и надо отслужить.

Старуха промолчала.

XLVIII

Вся деревня опустела. Мужиков - и молодых и бородатых - увели в волость.

Бабы, собравшись около дверей изб сиротливыми кучками, тревожно говорили; иные пла-кали, сидя на завалинках и утирая рукавами глаза.

По всей деревне точно пролетел дух смерти, все дела остановились на половине. На загонах в поле виднелись отпряженные и брошенные сохи, у гумен стояли развязанные и несложенные возы привезенного с поля овса.

Даже ребятишки притихли и жались к матерям, держась за их подолы.

Телята бродили по картошкам в огородах и забирались на гумна, никто их не сгонял оттуда. И в этом чувствовалось, что стряслось что-то большое, может быть, непоправимое.

И всем было больше всего жутко оттого, что ни с того ни с сего деревня вдруг обезлюдела, и все дела стали, как будто потеряли всякое значение и цену.

И, кроме того, со стариком Тихоном в эту ночь сделалось что-то странное: болезнь - не болезнь, а пожалуй, и хуже болезни. Он вдруг молча, торопливо встал, пошел под святые и остановился лицом к иконам, сложив руки крестом на груди. Когда Аксинья его окликнула, он не ответил; она встала и привела его на место, причем он смотрел на нее и не узнавал.

А потом оказалось, что он не помнил этого. И она поговаривала о том, как бы господь не прибрал его: не стал бы он ночью ни с того ни с сего поднимать старика.

К вечеру мужики вернулись, и когда бабы, точно не ожидавшие встретить их живыми, бросились к ним и начали тревожно расспрашивать, те сказали, что ничего не случилось, вызывали только на поверку и записали.

– Да на какую поверку-то?
– спрашивала какая-то молодка у своего мужа.

– А кто ее знает.

– Проверяли, у всех ли мужиков бабы есть, - сказал, подмигнув, Сенька.

– Ну, бреши...
– крикнула с досадой молодка, так как вначале оглянулась было, думая услышать настоящий ответ.

– А войны никакой нету?

– Войны нету, - сказали мужики, - только велели в город еще прийтить и больше ничего. Все вздохнули свободно.

– В город сходить дело нетрудное, - говорили в толпе.

– Бабы труса спраздновали, - сказал Сенька, свертывая папироску и поглядывая на беспокоившуюся молодку.

– Спразднуешь, - сердито сказала та, - уж тут думали незнамо что. Только, говоришь, в город сходить и все?
– спросила она с неутихшей еще тревогой, как будто хотела прочно уве-риться и успокоиться.

– Только всего.

– Господи, батюшка, а уж тут развели! И чего только не плели. Даже слушать страшно.

– Языки-то без привязи.

Мужики хотели было приняться за очередные дела, но все точно разладилось. Хотели было после уборки переделять землю и захватить кстати уж совсем воейковский бугор и луга, так как фактически ими пользовались: пасли скот, рвали траву. Но не поднимались руки и на передел.

– Может, правда, поговорить начистоту с барином насчет бугра-то? сказал кто-то.

– Чего же говорить!..
– сразу отозвалось несколько голосов. Пользуешься, ну и поль-зуйся.

– ...Кто ее знает, может, лучше до дела довести, тогда бы смело переделяться можно было. Но тут уж все закричали:

– До какого еще дела! Что тебя черти дергают!

Та неопределенность положения, в какой находилось дело с бугром, сделалась уже привыч-ной, никого не беспокоила; все делалось само собой: гоняли скот, даже скосили клочок без всякого открытого заявления своего права на него. Резали на свои нужды деревья в лесу. И поднять теперь определенно этот вопрос, либо совсем - да, либо совсем - нет, было жутко. Это потребовало бы общего напряжения, нужно было галдеть, кричать, отстаивать свое право на него, а главное (что хуже всего) - может быть, еще таскаться по судам и этим обидеть хороше-го человека, от которого никто из них ничего плохого не видел.