И эта жизнь будет всегда.

Ему стало странно и как-то спокойно от этой неизмеримости и вечности жизни, которая в самом деле будет всегда. И странен ему был этот человек, лежавший рядом с ним, как будто он своей сущностью и мыслью перешагнул тесные грани земли и свободно жил тем, что было там, в неизмеримых, неведомых пространствах.

Ночь была тиха. Над землей, облитой месячным светом, сияло звездами беспредельное не-бо, блестела от месяца роса на траве, и было так тихо, что освещенные с одной стороны лунным светом деревья у строений стояли неподвижно, не шевелясь ни одним листом.

– Когда с тобой говоришь, то все кажется гораздо легче и проще, сказал Митенька.
– Сколько я мучился от нелепости устроения земной жизни, от своего неуменья взяться за дело.

– Стоило бы серьезно, вполне серьезно взяться за дело только в том случае, если бы чело-веку дано было принять какое-нибудь участие в этой вечности...
– Валентин опять указал на небо.
– А может быть, оно и дано... Не ползать же вечно человеку по земле, хотя и на двух ногах. Мысль его ушла слишком далеко.

– Когда с тобой говоришь, то все кажется гораздо быть...
– Он несколько помолчал, потом медленно проговорил: - И может быть, чем скорее кончится здесь, тем лучше. Там просторнее.

– А ты веришь, что там будет что-то?
– спросил удивленно Митенька.

– Мы не бабки и верить ни во что уже не можем, - сказал Валентин, - мы только можем знать и предполагать. Раз есть сохранение физической энергии, почему не предположить сохра-нения энергии другого порядка? Да это и так просто, что многие до нас уже догадались поду-мать об этом.

Он помолчал, потом прибавил:

– А все-таки великое дело - знать себя.

– О, еще бы!
– сказал горячо Митенька, - узнать свой внутренний мир, значит - все узнать.

– ... Вот я знаю себя, - продолжал Валентин, не обратив внимания на слова Митеньки, - и знаю, сколько мне нужно выпить, чтобы у меня получился тот, а не иной строй ощущений.

– Я думал... бог знает, что говоришь!
– сказал, почти обидевшись, Митенька.

– Я обо всем говорю одинаково!
– сказал Валентин.
– Сейчас я выпил ровно столько, что могу чувствовать и постигать то, чего в другое время мне не дано. Вокруг было все так же хоро-шо: свежий ночной ветерок, звездное лунное небо и поднимавшийся над видной вдали лощин-кой ночной туман...

– А все-таки... хорошо на земле!
– сказал Валентин, поднимаясь со свежей пахучей соло-мы и оглядываясь кругом. Он, помолчав, прибавил: Только неизвестно, насколько это хватит; у человека есть одна несчастная способность иногда в одно мгновенье переживать тысячелетия. Ну, поговорили и довольно... Что же, ты теперь меня понял?

– Мне кажется, - понял, - сказал Митенька.

– Тебе кажется?
– это хорошо, - сказал Валентин, засмеявшись каким-то недобрым и несвойственным ему смехом.

XLVI

Когда у приятелей Валентина кто-нибудь спрашивал, что за человек Валентин Елагин, что он собою представляет, то почти каждый из них ловил себя на полной невозможности опреде-лить, что собою действительно представлял этот человек. Они только, обыкновенно не задумы-ваясь, говорили:

– Это замечательный человек!

Но когда спрашивавший желал получить более определенные данные, приятели совершен-но не могли объяснить, чем же в самом деле этот человек замечателен.

Они ничего о нем не знали, кроме того, что он ездит с ними, пьет, мало говорит, но всем с ним спокойно и необыкновенно хорошо, как около какого-то прочного центра, и, главное, с ним никто не чувствовал угрызения совести за бесшабашную жизнь.

Если Валентин появлялся среди приятелей, то все они невольно попадали куда-нибудь завтракать в ближайший за углом ресторанчик. Завтрак Валентин доводил до обеда, обед до ужина, и вместо этого ресторанчика за углом оказывался с друзьями за городом, откуда являлся на другой день утром, причем никогда не терял своего нормального вида: присущего ему спокойствия и корректности джентльмена.

Постоянно случалось так, что его спутники после хорошей пирушки часто теряли друг друга, как незадачливые мореплаватели, потерпевшие во время шторма крушение на бушующем океане, являлись домой в самом невообразимом виде, вроде того исторического жениха.

Но сам Валентин оставался несокрушим, как скала. И сколько он ни пил, всегда какой-то инстинкт приводил его домой, и никто никогда его не обирал, благодаря тому, что в нем никогда нельзя было заподозрить пьяного.

Только в это время взгляд у него становился иногда несколько странным. Он мог, как известно, зайти в чужой дом и спокойно, вполне корректно попросить завтрак и вина, в виду странного происшествия - потери среди бела дня друзей.

Когда он бывал совершенно трезв, он становился не то чтобы более замкнутым, а в его взгляде, в особенности в последнее время, было нечто такое, что удерживало людей на почтите-льном от него расстоянии. И каждый чувствовал, что его нельзя в это время просто, по-прияте-льски потрепать по плечу.