Ужасно хорошо утро. Ужасно хорош вечер. Ужасно хорош "встречный человек при дороге".

И мои три любви.

(на Забалканском, дожидаясь трамвая;

собираемся в Сахарну) (яркое солнечное утро).

* * *

Пьяный сапожник да пьяный поп - вся Русь. Трезв только чиновник, да и то по принуждению. От трезвости он невероятно скучает, злится на обращающихся к нему

и ничего не делает.

(на полученном письме со стихотворением; любящее) (в трамвае на Забалканск.).

* * *

...да ведь и оканчивается соском, как в обыкновенном детском "рожке" ("выкормили ребенка на рожке"). Даже снизу углубленьице есть - для положения языка: чего нет в детской соске.

Приспособленность, соответствие, сгармонированность - большая, чем в необходимейшем питании детей. Для чего?

5000 лет смотрели и не видели. Розанов увидел. Первый

..........Какое изумительное открытие Небесной Гармонии.

(на пути в Сахарну).

* * *

Никогда не упрекайте любовь.

Родители: "увидите ли вы любовь детей, не говорите им, что еще "не пришла пора любить". Они любят и, значит, любят, и - значит, пришла их "пора". Та другая, чем была у вас "пора", и она вам неизвестна, ибо вы другого поколения и другой души и других звезд (гороскоп).

И вы, дети, когда уже бородаты и кормите своих детей, не смейте делать изумленных глаз, увидев, что отец или мать начали опять зарумяниваться. Не отнимайте радости у старости. Ибо Саре было 90 лет, когда она услышла: "У нее родится сын". И засмеялась. Но Бог услышал, как она засмеялась за дверью, и сказал мужу ее, столетнему (Аврааму): "Чего она смеется: хоть 90 лет, жена твоя родит от тебя младенца, и произойдет от нее множество народа".

Ей уже не хотелось: но теперь она захотела, видя и узнав от мужа, что захотелось Богу.

Ибо Он - Великий Садовод. И не оставляет пустою ни одну кочку земли. И поливает бесплодное и удабривает каменистое, и всему велит производить семя.

Верьте, люди, в Великого Садовода.

И страшась отмщения Его, ибо Он мститель за поруганную любовь, никогда не улыбайтесь о ней.

Услышите ли о ней, увидите ли - благословите и останьтесь серьезны.

Что бы и когда ни услышали - не улыбайтесь.

Ибо улыбнуться о ней - значит лишить любовь надежд. Между тем любовь есть уже надежда, а надежда есть уже любовь к тому, на что надеется.

И не отнимайте крыл у любви: она всегда летит. Она всегда ангел, и у всякого.

(10 мая; услышав рассказ о Джорж

Элиот и Т.; дай Бог обоим счастья).

* * *

Я отростил у христианства соски...

Они были маленькие, детские; неразвитые. "Ничего".

Ласкал их, ласкал; нежил словами. Касался рукой. И они поднялись. Отяжелели, налились молоком.

Вот и все.

(моя роль в истории) (7 мая; жду возле Технологического трамвая) (сборы),

* * *

"У нее голубые глаза",- сказал древнейший завет о любви и насадил для нее рай сладости.

– Нет, глаза у нее черные,- сказал второй завет о любви. И указал ей могилу.

С тех пор любят украдкой, и тогда счастливо. А если открыто, то "все уже сглазили".

(8 мая, вагон; едем в Сахарну).

* * *

Целомудренные обоняния... И целомудренные вкушения... То же в лесу, что здесь.

И если в лесу невинны, почему виновны здесь?

(вагон; близ " Барановичи"; 9 мая)

– --------------------------------------------------------------------------

Комментарии А.Н.Николюкина

Летом 1913 г. В. В. Розанов отдыхал вместе с семьей в Бессарабии, в имении Е. И. Апостолопуло - Сахарна. Записи этого года составили книгу, получившую название "Сахарна" и разделенную писателем на три части: "Перед Сахарной", "Сахарна", "После Сахарны". По тону, характеру, манере книга непосредственно примыкает к "Уединенному" (1912) и "Опавшим листьям" (1913, короб 2-й - 1915). В предисловии к "Сахарне" намеренная нелитературность, свобода письма, интимность и доверительность тона утверждаются Розановым как принципиально значимые для него:

"Ах, книги, книги... Сочинения, сочинения... Что-то несется в душе. Кому? Зачем? Знаем ли мы источник, корень написанного? В особенности, понимаем ли мы смысл написанного, и автор и читатель? Читает книгу одно поколение, читает книгу другое поколение. Всем она одно скажет? Я думаю, смысл книг,как и растений, и цивилизаций, и каждого из нас, смертных, уясняется окончательно лишь тогда, когда мы или вот книги - умрем.

Что пишу? Почему пишу? А "хочется". Почему "хочется"? Господи, почему Ты хочешь, чтобы я писал? А разве без Твоего хотенья я написал хоть одну строку? Почему кипит кровь? Почему бежит в жилах? Почему сон? Господи, мы в Твоих руках, куда же нам деться?