* * *

Мерзавцы-канонисты подумали бы, что с коровою привычною расстаться нелегко, квартиру удобную передают неохотно: по какому же праву и по какому скаредному мотиву они вообразили, они наклеветали на людей, они закричали в печати и, ранее Гутенберга, кричали в манускриптах, что мужья-человеки все такие же мерзавцы, как они сами (т. е. как канонисты) и сейчас побросают жен и перейдут к "молоденьким и сладеньким", если Рачинский и NN вдруг "согласятся на развод". Но они злы, эти мерзавцы, и хочется им засадить "гной в кости" ("худая жена - как гной в костях человека",- Соломон в "притчах"). И, пользуясь идеализмом, отвлеченностью и мечтательностью NN и Рачинского, они (канонисты) им все "навевают" о человеческом легкомыслии и недобродетели, соображая про себя: "С гноем-то в кости нам человек все заплатит".

Канонист-профессор (был процесс о наследстве - недавно) оставил 100 000 дочерям. Занимал именно по бракоразводным делам "стол" в высоком духовном учреждении. Автор книг и статеек в "Христианском чтении" и в "Отдыхе христианина". 100 000 из "профессорского жалованья" не скопишь.

* * *

...Скука, холод и гранит. 14

Что это, стихотворение Пушкина?

– Нет, это каноническое право. "Кормчая", Суворов, Красножен, Сильченков, еще кто-то, многие. Как говорится где-то в Библии: "Взойди на башню и посмотри, не идет ли это на помощь осажденным войско?" - Посланный вернулся и сказал: "О нет,- это идет стадо скота и подымает пыль".

* * *

Вот идет по тротуару проституточка. Подойду к ней и разделим... последнюю папироску. Она одна мне "своя" в мире: такая же бездомная, тоже без отца, без матери, также никому не нужная, также ей никто не нужен. Дам ей папироску, она закурит, я докурю. Потом пойдем к ней. И будет она мне жена на ночь.

Как и мне на час работы нужен каждый хозяин, и я говорю о всяком через час - "провались".

(за корректурой своей статьи о Страхове 15: место ее о "меланхолии в Европе").

Подошла Пучок 24 и молча поцеловала папу в щеку; в рубашонке, сейчас в постель (ночь). Нет, я теперь не такой: мне мама дала другое.- Но ведь не у всех была "наша мама", и другие - именно таковы.

(т. е. "меланхолия в Европе" происходит от КОРНЕВИДНОЙ в Европе бессемейности; от того, что семья там есть случай и удача).

* * *

Моя прекрасная душа! Моя прекрасная душа! Моя прекрасная душа!

"Как ты, пачкунья, смеешь это думать?"

– Моя прекрасная душа. Моя прекрасная душа. Моя прекрасная душа.

"И лукавая? и скрытная? обманная?"

– Моя прекрасная душа! Моя прекрасная душа! Моя прекрасная душа.

"Весь запутанный? Скверный?"

– Моя прекрасная душа. Моя прекрасная душа. Моя прекрасная душа.

(Бреду ночью из редакции, 3-й час ночи. Кругом проститутки.)

* * *

Собственно, есть одна книга, которую человек обязан внимательно прочитать,это книга его собственной жизни. И, собственно, есть одна книга, которая для него по-настоящему поучительна,- это книга его личной жизни.

Она одна ему открыта вполне, и - ему одному. Собственно, это и есть то новое, совершенно новое в мире, ни на что чужое не похожее, что он может прочитать, узнать. Его личная жизнь - единственный новый факт, который он с собою приносит на землю. Он рождается для своей жизни, и его жизнь есть дар Божий земле. Каждого человека Бог дарит земле. В каждом человеке Земля (планета) получает себе подарок. Но "подарок" этот исполнен внутренними письменами. Вот прочесть-то их и уразуметь и составляет обязанность всякого человека. И если он добр к людям, расположен к ним, если "у корыта (мир) мы все щенята",- то без церемоний и ужимок, без стыда и застенчивости, без кокетничанья скромностью, он должен сказать "поросятам у корыта": "Братья мои, вот что написано в этой книге. Вникните все и читайте меня. Может, кому понадобится. Может, иной утешится через меня в себе. И "третий добрый молодец" позабавится,- без зла, а с добрым смехом. Ибо злым смехом ни над каким человеком нельзя смеяться".

Поэтому "У един.", собственно, каждый человек обязан о себе написать. Это есть единственное наследие, какое он оставляет миру и какое миру от него можно получить, и мир вправе его получить. "Все прочее не существенно",- и все прочее, что он мог написать или сказать, лишь частью верно; "верное" там не в его власти, не в его знаниях.

* * *

В белом больничном халате и черных шерстяных перчатках, она изящно пила чай с яблочным вареньем. Едва открыл дверь - вся в радости.

– Что же это ты чай в перчатках?

– Я уже с 12 часов одела их. Сама,- и на больную руку сама.

Я и забыл, что больную всегда мы одевали,- я или Надя (горничн.).

Прислуга куда-то разбежалась.

– Можешь надеть на меня платье? Я в две минуты одел серый английский костюм (сшитый для Наугейма).

– Едем.

– Подожди. Сперва к Варваре Андреевне (близ Клиники). Она меня каждый день проведывала,- и ей мой первый выезд. Отбыли.

– Теперь едем (кататься)?

– Нет. Еще к Скорбящей (на Шпалерной).