–  Да вы прогрессист! - удивилась Нина, перебив его. - Тогда почему вы против кооперативов? Властям надо опираться на общественную силу, как в Европе, иначе - сплошная государственная монополия и пустота в народе.

–  Я такой, как есть, Нина Петровна, - вымолвил доктор. - Ваши кооперативы, прогресс - это в наших условиях ведет к хаосу и кровопролитию. У нас нет правящего класса. Господа помещики уже не годятся, а ваши господа промышленники... да сами про них знаете! Для них отечество - где больше барыша.

–  Значит, если главнокомандующий захочет опереться на кооперативы, ему придется призвать на помощь штыки? - Нина повернулась к Мухину и кивнула на доктора, словно призывая свидетеля докторской противоречивости.

Но Мухин смотрел на них с усмешкой, он уже понял их заботы. О чем они толкуют? О судьбе России? Здесь? Под полотняным грибком кафе, вдыхая морской бриз? Только вряд ли судьба России интересует сейчас эту зеленоглазую женщину. Ей надо устроиться, втиснуться в военный порядок, а для этого она подразнивает хмурого лекаря, чтобы тот увлекся...

–  Главнокомандующий хочет, - насмешливо произнес есаул, - мадам хохочет.

Нина прищурилась, сказала:

–  Господи, как мальчишка!

–  Вы меня недооцениваете, - ответил Мухин. - Я серьезно встречал Бога и, не исключено, снова встречу.

–  Спросите у него, за что он нас мучает? - попросила она.

* * *

В первый день на родине Нина почувствовала российский дух, он пронизывал все и сулил ей не только место в банно-прачечном поезде, но и роль временной возлюбленной летчика-героя.

После обеда, за который заплатил Мухин, Нина оставила спутников и направилась в Русско-Французское общество разыскивать Симона и наводить справки о возможностях Крыма. Вернулась домой поздно, в автомобиле начальника авиации, в сопровождении совсем не авиаторов, а знакомых промышленников. Они дурачились и шумели, вызывая раздражение у собак, и разудало пропели куплеты:

Беженцы, беженцы,

Что мы будем делать,

Когда настанут зимни холода?

У нас нету теплого платочка,

У нас нету зимнего пальта!

И никаких белогвардейских песен, как во время Ледяного похода, никаких русских, как во время деникинского наступления. Все это куда-то ушло. Да и Бог с ним.

В свете автомобильных прожекторов, выхвативших заборчик и ветки с белыми цветами, несколько немолодых мужчин в черных костюмах-тройках, а один с увесистой палкой, притопывали, пританцовывали, величали единственную горнопромышленницу.

Деньги и ценные бумаги росли в цене. Нынешним вечером Нина перестала быть бедной.

Мотор зарычал, электрический свет поплыл дальше, господа уехали. В наступившей темноте теплилось желтое пятно окна в доме Осиповны.

Нина толкнула калитку и очутилась в неизменном простом мире. Ее флигелек утонул в темноте. Тропинки не было видно. Может быть, там ничего не было? Нина шла, вытянув руки.

Громыхнула щеколда, выплыла керосиновая лампа, очертив движущийся круг и фигуру мужчины, который поднял высоко лампу и спросил голосом Мухина:

–  Это вы?

Он не ушел в Морские казармы?

–  Я, - сказала Нина холодно. - Не волнуйтесь, я сама.

Мухин подошел к ней, взял под руку.

–  Я сама, - повторила она, освобождаясь.

Послышался певучий голос Осиповны:

–  Кто там, Лев Александрович?

Нина шла за Мухиным, а за ней - шаркающими шагами хозяйка.

–  Как он вас ждал! - вдруг почти на ухо сообщила Осиповна. - Может, что с вами сталось?

"Надо искать другую квартиру, - подумала Нина. - Эх, есаул, зараза!"

–  Ничего не сталось! - буркнула она. - Спать хочу.

–  А я там в смежной постелила охвицеру, - сообщила Осиповна. - Там воздух свежей.

Нина остановилась и сердито спросила:

–  Есаул, что за фокусы? Вы для этого предложили мне квартиру?

Осиповна натолкнулась на нее, обняла за плечи.

–  Лев Саныч охранять тебя будет, он хороший, - шепнула хозяйка.

–  Я буду ночевать без всяких Львов Санычей!

Мухин повернулся, лампа качнулась.

Все в Нининой голове соединилось в одно чувство: константинопольская тоска, разгул русско-французских пайщиков и ловушка летчика.