Остальные двое, одноглазый девятнадцатилетний прапорщик Пауль и безногий двадцатипятилетний полковник Судаков были из того же теста, что и Артамонов. Но распоряжались в магазине не они, а пожилой татарин Алим. Они же выполняли работу грузчиков, возчиков и сторожей, обзывали Алима нехристью и сквалыгой, требовали от него скидки для офицерских вдов.

Татарин на вид был очень национален в черной низкой каракулевой шапочке, косоворотке и шароварах. Он молился своему Аллаху, ел свой хлеб-экмек, брынзу с зеленым перцем и каймак. Но в душе он был врангелистом и почти русским. Может быть, оттого, что знал генерала еще с той поры, когда тот жил в восемнадцатом году в Севастополе в татарском квартале.

Алим скидки не давал, Нина приказала ему не уступать никому, ибо цены в кооперативе и без того умеренные, ниже рыночных.

Однако, увидев какую-нибудь вдову с заплаканным лицом, инвалиды теряли от жалости рассудок, вступал в бесполезные разговоры о том, в каком полку служит или служил супруг, знает ли она имена таких-то и таких-то офицеров. Чего они хотели? Какие полки, какие сослуживцы могли помочь кооперативу? Торговля не знала ни цвета погон, ни подвигов покупателей.

–  Ненормальный человек, - жаловался Нине татарин, называл все трех в единственном числе. Возможно, они и были для него одним неразделимым существом.

Она понимала, что тут ничего не поделать, они будут насыпать вдовам полные кульки, будут шпынять Алима, будут ворчать в ответ на ее возмущенные тирады. Кроме них, ей не на кого было опереться.

Однажды утром она сидела в задней комнате, забитой тюками с бязью, и щелкала на счетах доходы и расходы, инвалиды курили на улице под навесом, Алим с сыном-подростком стоял за прилавком. Кто-то входил в магазин, что-то спрашивал, татары вежливо-отстраненно отвечали. Вдруг Нина прислушалась. Звук знакомого женского голоса царапнул сердце. Загудел добродушно Артамонов. Она повернулась, смотрела сквозь дверной проем и видела только часть побеленной стены и угол прилавка с ящиком кукурузной крупы.

–  Берите, мадам, не стесняйтесь, - вымолвил Артамонов. - Наша хозяйка вас угощает...

"Что за холера! - мелькнуло у нее. - Совсем рассобачился".

Нина вышла из комнаты и увидела девушку в сером платье с красным крестом на груди.

Алим с надеждой оборотился к Нине.

–  Да вот она! - воскликнул Артамонов. - Нина Петровна, узнаете?

И Нина узнала Юлию Дюбуа. Она обняла ее, поцеловала в загорелую сухую щеку, испытывая неловкость сострадания и чувство родства. На лице Юлии лежал отпечаток тяжелого горя, как будто она перенесла ампутацию.

–  Ты торгуешь? - удивилась Юлия.

–  Да, приходится. А ты? Все служишь? Смотри, какая черная.

–  Я только что с фронта. Помнишь Головина? Убили его. Почти все наши кто убит, кто ранен, - Юлия покачала головой, будто не хотела верить тому, что сказала, и снова спросила: - А ты, значит, торгуешь?

–  Хочешь черешни? - предложила Нина. - Алим, это моя подруга, дай ей черешни!

–  Якши, - невозмутимо ответил татарин. - Когда ты приказал, я сделал.

–  Нет, мне фунт сахара, - сказал Юлия. - Здесь все так дорого.

–  У нас недорого, - возразила Нина. - Мы стараемся держать доступные цены... - Алим, взвесь фунт сахара.

Артамонов поправил пустой рукав, сказал с усмешкой:

–  А мы тут воюем на всю железку! Что еще прикажете инвалидам? Скоро едем в Таврию за харчами.

В его голосе дрогнуло что-то болезненное, будто он извинялся за свой пустой рукав, за Нинину торговлю, за то, что Головин убит.

–  Кто такой Головин? - спросила Нина. - Не помню.

–  Повезем бусы да огненную воду для обмена с туземными жителями, заметил одноногий полковник Судаков. - Купцы закрепляют завоеванную территорию. - Он шагнул к Юлии и отрекомендовался, назвав и свой Дроздовский полк.

–  А я - Алексеевского, прапорщик Пауль.

–  Это фамилия? - спросила Юлия. - Вы немец?

–  Нет, я русский. Родился в Новочеркасске, мать казачка.

–  Я тоже русская, - улыбнулась она. - А фамилия... - Юлия пожала плечами. - Что ж! Солдатики меня зовут Дубова.

В магазин вошли две женщины-мещанки, приостановились, увидев сестру милосердия и увечных офицеров, потом спросили постного масла.

Нина кивнула Алиму, чтобы он отпустил. Татарчонок взвесил сахар, Алим стал наливать мерным ковшиком в тусклую бутылку с коричневым осадком на дне.

–  Значит, ты торгуешь, - с новым выражением произнесла Юлия, точно хотела сказать: "Я не думала, что ты опустишься до этого".

Нине стало досадно и скучно. От Дюбуа повеяло обыкновенной добровольческой спесью, она гордилась своей непреклонностью и видела в жизни только войну. И офицеры явно были на ее стороне.

Эта жизнь ради смерти, с божеством в виде мертвого черепа на нашивках у корниловцев противоречила Нининому пониманию.

Юлия взяла сахар, уплатила старому татарину две тысячи "колокольчиками" и повернулась к Нине попрощаться.