–  Забери деньги, - сказала Нина. - Мы не разоримся.

–  Пустяки, - ответила Юлия. - Ну прощайте, господа.

Она слегка поклонилась и вышла на улицу, оставив бывших однополчан с их новой жизнью.

А Головин, подумала она, умер просто, вызвался охотником останавливать красный бронепоезд, его охрана бронепоезда заколола штыками.

Нина и ее увечные оскорбили Юлию. Они были отступники. Сегодня в госпитале был жуткий случай, потрясший ее: мальчишка-санитар играл скрипучей дверью, а в палате лежал раненный в голову поручик. Поручик просил тишины, но санитар не прекращал скрипеть дверью, и скрип дразнил, дразнил раненого. Раненый поручик собрался с силами, дошел до санитара и ударил его в лицо. Поручик был молодец. Но что потом началось! Врачи и сестры кинулись защищать бедного мальчика. Как посмел офицер ударить человека? Это дикость и т. д... Вот где все они открылись, думала Юлия, включая в "они" и Нину Григорову. Севастополь с его торгашеством, всепрощением спекулянтов и красных, забвением героев вызывал презрение к новой политике...

После ухода Юлии Дюбуа Нина испытала неприятное чувство. Не зная, как освободиться от него, и желая показать инвалидам и Алиму, что ее не очень интересует отношение к ней этой доброволки, Нина прошла вдоль прилавка, отчитала татарина за грязь и сказала Артамонову:

–  Вы, Сергей Ларионович, нынче делаете благородное дело. Оно не меньше, чем ваше умение подрезать врагов из "максимки".

–  А что? - спросил Артамонов. - Была бы у меня рука, так бы вы меня и видели!

–  Пойду прогуляюсь! - воскликнул Пауль и выскочил из магазина. Судаков поскрипел деревянной ногой по половицам, приблизился к Нине и подставил руку:

–  Идем-то, Нина Петровна, не откажитесь прогуляться с полковником-дроздовцем.

–  Вы все оскорбили меня! - сказала Нина. - Почему вы струсили? Мне нужны смелые люди! Не нравится - не держу... Может, мне тоже не нравится?!

–  Нравится - не нравится, - спокойно вымолвил Судаков. - Какие-то довоенные слова. Ничего не воротишь, любезная Нина Петровна. Ну что вы на меня смотрите? Никто вас не предавал.

–  Да, "не предавал", - с горечью произнесла она. - Меня не предавал только Алим. Но он нехристь, чужой.

–  Предают только свои, - заметил Судаков. - Забудьте. Нас сотни лет учили: единственный путь - это самопожертвование, служить родине - это приносить жертву... А мы - торгуем? И господин Врангель вместо того, чтобы повесить забастовщиков... Ладно. Торговать так торговать!

–  Главнокомандующий играет перед Европой, - сказал Артамонов.

–  Ничего!

Если бы Врангель и Кривошеин услышали бы это мрачное "Ничего!", полное мужичьего упорства, они бы увидели, кто подлинный враг их реформам. Свой заслуженный офицер, а не красный комиссар. С комиссаром можно было бы договориться при помощи союзников, сторговаться, отгородиться турецким валом, а свой - беспощаден. Врангель простил забастовщиков, ограничился высылкой в Совдепию. Им там нравится? Пусть живут!

Но выходило, что офицеры против Главнокомандующего, - и нет милосердия, нет свободы, нет надежды. Это только сверху оттаяло, а чуть глубже - вековой лед.

–  Сергей Ларионович, пойдите-ка доставьте из Килен-бухты масло, распорядилась Нина. - Боюсь, там на солнцепеке некому за ним присмотреть.

Артамонов по-бычиному наклонил тяжелую голову, русые волосы зазолотились в солнечном луче подобно нимбу.

Нина чувствовала, как в нем поднимается ярость распинаемого первопоходника.

–  В конце концов я никого не держу! - воскликнула она, чтобы опередить взрыв. - Ступайте в свой "Союз увечных", доложите, что кооператив закрывается, отчислений не будет.

–  Мы не нищие побирушки! Нечего попрекать куском. Стыдно! - Артамонов вскинул голову и повел могучими плечами. - Пошли, полковник, - позвал он Судакова.

–  Ты дурачок, Артамонов, - сказала Нина. - Иди, иди. Ну что ты встал как печенега?

–  Да, я дурачок! - рыкнул Артамонов. - У меня есть еще остатки чести. Вам нужен такой товар?

Судаков, вытягиваясь, скомандовал:

–  Прекратите, штабс-капитан!.. Мы не торгуем честью. Нас послали сюда, мы служим нашим товарищам. Зажми свою гордыню.

–  Я ухожу, - сказал Артамонов. - Не могу.

Он повернулся, заколотый булавкой пустой рукав качнулся ему за спину. Штабс-капитан ушел.

–  Яман, - тихо произнес Алим.

"Яман" - по-татарски "плохо". Даже татарин все понял. Наступал яман на русского человека!

Судаков шагнул к двери, закурил.

–  Пусть проветрится, - сказал он, окутанный сизым облаком. - Ничего... Помните стихотворение великой княжны Ольги Николаевны? Оно касается всех нас. - Судаков покосился на Алима. - Я прочту, - сказал он с горькой усмешкой. - Скоро два года, как убили царскую семью... - Он поднял голову и стал читать:

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать