Дело в другом - например: вши.

Этого Сенкевич и Майн-Рид не предвидели

Не всякий уснет, ночника не спустя;

И потом другое, да-да, это тоже:

Для него-то, конечно, мама пустяк,

Но мама без него, понимаете, не может.

А у них коридор будто уличка,

А на ночь на столике коржик.

Мамочка, моя мамулечка,

Пропадает твой мальчик Жоржик.

И все же, хотя бы их обожрали черви,

Они не уйдут ни за какое злато:

Их сердце, классически скроенное червой,

Пришпилено к имени "Тата".

И эти две оттененные буквы,

Ее обаятельный облик,

Качались под веками и на хоругвях

В мехах ресничьего соболя.

Это ей то в интиме, то в барабанном грохоте

Бряцали канцоны, сонеты и рондо

О голубой перчатке, о шампанском манто,

О луночке на ногте.

Но так и не узнал их рыцарский орден,

Что эти томления яви и сна

Очередной расходный ордер,

Ибо - была весна.

Чалая козлица с мокрыми ноздрями

Сапнула воздух и сказала: "Май"

Но она ошиблась - был только март,

Хотя уже снега кипели всяческой дрянью;

В клочечках, сучечках и птичьем пуху

Пузырясь крутилось топленное солнце

Ручьистыми пульсами, полными подсолнух,

Лепеча веселую чепуху.

А потом шел дождь и сбежал по лазейке,

Проливным золотом на тухлой заре,

И даже лужи изумленные глазели

Стоглазьем лопающихся пузырей.

И Тате почему-то было чудно-смешно

От этих лупастых лягушечьих буркул;

От индюка с зобастой мошной,

Который, подъехав, ей что-то буркнул;

И то, что в небе налив голубой,

Что воздух, как море - густ и расцвечен,

Что восхитительно жить на свете,

Когда по глазам полыхает любовь.

И пока, стрекоча сверчками, галоши

В водянке снегов разбухали след

Улялаев, подплясывая и волнуя лошадь,

Умильно глядел ей вслед.

Он ей завидовал, что она - Тата,

Что она всегда с собой неразлучна.

.Но звал его освистанный знаменем театр;

Сквозняком простуженный и хрипами измученный.

И слегка шевельнулись отекшие ковбахи,

Закованные в боевицы из колец и перстней;

Опять цветные ленты рассыпались по шерсти

С погонами, вплетенными в гриву Карабаха.

А грива кровавого, как ворон, коня

Играла струйками часовых цепочек,

А женские груди его даже ночью

Сверкали водой каратного огня.

И снова зарипела в стременах стрекотуха,

Морщины решоткой построились на лбу:

Сегодня заседание-приехал инструктор

Южной федерации анархистов-"Бунт". .

Улялаев. Мамашев. Дылда. Маруся.

И покуда свобода входит в азарт,

Дылда надувался - вот-вот засмеюся,

Маруська боялась поднять глаза.

Анархист Свобода, бунтарь-вдохновенник,

Старый каторжанин в голубых кудрях,

Сокрушенно укорял: "Да не надо ж вам денег,

Путаники эдакие - зря.

Деньги-ведь это орудие рабства,

На них-то и возник буржуазный режим.

А вы? Не калеча старых пружин,

Вы только создадите новое барство.

Второе: не должно быть места разговорам

О тюрьмах, о казни, о спуске в ров,

Ибо нельзя же бороться с вором,

Ворующим в обществе воров.

Поэтому как только вы захватите пункт,

Сейчас же выпускать уголовщиков. Просто?"

Маруська: "А как же, если бунт?"

"Какой такой бунт, не понимаю вопроса".

Улялаев: "Та годи, слухай там баб,

Бреши соби дале". Маруська: "Почему же?

Я могу пояснить. Предположим пальба,

Режут обывателя. Защитник-то ведь нужен?"

Дылда: "Дык што жа? Чегось кажись лучше

Стряхай пулемету-и жарь пономарь".

"Что вы! Ни-ни. Ни в коем случае.

Только убежденьем, только логикой ума.

Ведь если бы мир был построен на аде,

Был миром волка или совы,

Но в том-то и дело, что наш массовик

От природы вовсе не кровожаден.

Ведь ясно доказали юристы и врачи