Всю нелепость "типа убийцы" (Ломброзо),

Поэтому в первую очередь лозунг:

"Преступленье-нарыв социальных причин".

Значит нужно бороться не с самим злодеем.

А с причинами, стравившими его на злость".

Мамашев: "Яхши. Эту самую идею .

Говорят болшевики". Улялаев: "О-сь..."

"Ну, так что же. И все-таки: остроги и тюрьмы,

Они - диктатурщики. Им нужен переход.

А мы непреклонны. В грохоте бурь мы

Прыгнем в анархизм всенародной рекой.

И тогда будет жизнь, как дно в лагуне,

А личность-не рахитичный шарж.

Но для этого выйдем под медный марш

"К свободе через свободу!" (Бакунин).

Прянишная тройка, измазанная в охре,

Аида по тротуару в бубенцах цепей.

На парнях галифэ из портьер кинематографа,

На ямщике горжетка - голубой песец.

Смаху кони осели на круп,

Захлебнулись в ошейниках колокольца.

"Руки вверх!" Лицо. И рупь

В карман, набитый обрубленными кольцами.

Геть! На Главной кричали тачанки,

Наскакивая колесом на стенки, в стекло,

Улялаевцы пьяные валглись из чайной,

Кому-то в морду, из кого-то текло,

Вырывая с корнем пейсы из жидюшка,

Лапали гражданок втроем за углом,

И по всем известкам жирным углем

Написано "хрен" и намалевана пушка

А Тата шла, задушевно смеясь

Р'1а самой вкусной струне из голоса.

И платье, радужное, как змея,

Отливало, шипело, прыгало и ползало

Тату гнала какая-то власть,

Тата, разбрызгивая пежины снега

Так, что коленки были мокры,-с негой

Оглохшее эхо звала.

Ее наливало томлением взбухнуть,

Вскормить яйцо, как янтарь на вымет,

И Тате казалось, что в лифчике вымя

И сладко бесстыдное слово - "брюхо"

И вот пришла на пустынный берег,

Здесь, может быть, ящерицы и фаланги,

Но только здесь на лебяжьих перьях

Явится ей осиянный ангел.

Пусть ниспарит, вожделея к Тате,

И, содрогая крылами тени,

Ей как любовник вдунет зачатье,

Чтобы, как в мифе, родился гений.

Закат сатанел. Облака тонули

В сусальном золоте ладанным туманом,

И перекатйполе и новолунье,

Места незнакомые да и сама она...

И вот с востока и юга навыхрест

Облепил, обтянул ее шелковой бронзой

И она отдавалась морскому вихрю,

И пачкали платье капли солнца.

Мускулистый ветер, задыхаясь от счастья,

Вспыхнул об волосы и рассыпал в искры,

И она улыбалась, щекой к нему ластясь,

И тихий свет ее глаз был искрен.

Изо рта сделав "о", его голос ловила,

Его свежим звоном полоскала зубы...

Этот ск льзкий торс из медузы вылит

И как статуя льда - голубый...

...А по окраине тянулись возы

С мебелью красного и черного дерева

В цветных кожухах бандитских возниц,

По мокрым дорогам - в деревню, в деревню.

Казалось, город переезжал на дачу

Матрацы, самовары и (крестьянская ревность):

Сбоку неожиданно гравюра Бохкаччио,

Крайне изумленного - в деревню, в деревню

Аптечные баллоны духов и ревеню,

Какая-то вывеска с медалями в рубль

Все это Гнедко задумчиво хлюпал

В деревню, в деревню, в деревню, в деревню...

...А домой возвращалась по затянутым лужам,

Утоленная, звонкая, занюханная ветром,

И думала: "А что у нас сегодня на ужин?

Должно быть, котлеты в полтора метра",

Но что бы там ни было - вилкой отклевав,

Накапав на стул у постели свечку,

Она непременно за сегодняшний вечер

Окончит Гамсуна и примется за Льва.

Навстречу швыряя колокола штанов,

Дуя вонь из газетной цыгарки,

С золотыми якорями через ленту "Новь"

Шатался матросяга и харкал.

Его знобило, и он искал погреться.

И вдруг лафа. Какая-то бабенка.

Ишь-ты. Кусаться? Втягивать губенки?..

Это от кого же? От черного гвардейца?

Но Тата вырвалась, и он, похабно зыря,