Гюстав Флуранс и Жюль Валлес наблюдают за происходящим. Журналиста трудно сейчас узнать. После побега из тюрьмы Шерш-Миди он сбрил свою знамеяитую бороду.

– - Подумать только, что я должен объяснить им это,-- бормотал он,-сказать, что означает это "нет", что нужно сдать оружие в aрсенал, разойтись по домам как оплеванным, понурив башку и поджав хвост, сидеть за закрытыми ставнями, a пруссаки тем временем пройдут через заставы Парижа, через Триумфальную Арку!.. Эх, дьявол, ну как, как я заговорю об этом?

– - Начни издалека, поговори сначала о Бисмарке в белом кирасирском мундире, о Париже в траурных покрывалах, о тучах, которые проходят, о звездах, которые остаются, об уланах, о "Maрсельезе" Рюда... Сейчас, бедный мой Жюль, или никогда пришла порa пустить в ход оружие литературы!

Мы смотрели, как медленно удалялся Валлес. И сразу же услышали оглушительные приветствия: батальоны узнали знаменитого журналиста, главного редакторa "Кри дю Пепль*, да к тому же еще и капитана Национальной гвардии. И все эти патриоты устроили ему волнующий прием, они-то были убеждены, что великий Жюль Валлес явился сюда для того, чтобы встать во главе их отрядов и преградить путь пруссакам... Потом воцарилось молчание, и длилось оно долго, слишком долго.

Нам надо было волочить нашу пушку обратно в Вельвиль. За время нашего отсутствия арку починили да еще укрепили двумя согнутыми металлическими полосами, вмурованными в стену. Мы посовещались, впрочем, тут одного взгляда было достаточно: раз мы не пошли на пруссаков, зачем же нам осориться с господином Валькло?

Поэтому мы доволокли пушку до артиллерийского парка на площади Фэт и поставили ee в ряд за другими орудиями. И она осталась там, грустная какая-то, словно цапля, выставленная на позор среди лягушек.

На обратном пути мы узнали, что гражданин Жюль Валлес будет выступать в мэрии XIX округа, на улице Бордо.

Мы с Мартой бросились к Бютт-Шомону.

– - Я слышал, что многие из вас решились идти навстречу победителю и преградить ему путь.

Журналист обращался к национальным гвардейцам в самом разнопером обмундировании. B зал, где нельзя было продыхнуть от трубочного дыма и человеческих испарений, густо набились вперемешку бойцы различных батальонов.

– - Матрос не в силах остановить прибой! Самоубийство не выход для сильных духом...

Все головы тянулись в сторону ораторa. B этой необычайной тишине даже непристойный звук пищеварения ни y кого не вызывал смеха. Гдебеззлобнаянасмешка, где дерзкая бесцеремонность, еще недавно царившие в клубах?

– - Не "ctреляйте завтра, республиканцы! Не стреляйте, потому что, возможно, именно этого и ждут! Больше того, припрячьте свои пули! Закройте свои двери, свои окна, уши свои закройте! Не стреляйте, социалисты! Пуля, пущенная из окна, попадет в плечо, a луч идеи испепеляет весь мир и возжигает ответную идею!

Осипший голос Валлеса временами прерывался. Он охрип, 6егая целый день от пехотинцев к артиллеристам, уговаривая разрядить ружья, влbжить штыки в чехлы, обезвредить многие тысячи патронов и снарядов; и при этом его единственным оружием были слова, одни только жалкие елова, которые сами приходили на язык, которые он повторял с утра, те самые слова, от которых загорались глаза людей, сломленных усталостью и бессонницей, те самые жеваные и пережеванные слова, от которых еще порой зажигался взгляд Валлеса.

– - И не дай себя убить, трус -- герой, раз впереди еще много труда, много славных дел, раз существует не только родина в беде, но и Революция, которая грядет!

С Бютт-Шомона я уходил не в очень-то веселом настроении духа. Зато Марта что-то напевала, подпрыгивала, убегала вперед, кружила меня, возвращалась с легким смешком. Я остерегался спрашивать ee о причинах такого веселья. Наконец, не сдержавшись, она бросилась мне на шею, как накануне, и воскликнула:

– - Будущее за нанra, Флоранl

– - Это как сказать...

– - A ты хоть смотрел на наших парней, когда они слушали Валлеса?

– - Hy и что?

– - A то, что они стрелять не будут...

– - Как...

Она подхватила свои юбки, перепрыгивая через канаву.

– - Ни разу даже из пистолета не выстрелят. Хочешь пари?

Три повозки с Американского рудника катили по улице Мехико. Ho сейчас они были гружены не камнем, a людьми, полуштатскими-полувоенными. Белые блузы заправлены под красный шерстяной пояс, это каменотееы, пошедшие добровольцами в Национальную гвардию. Они не пели, не смеялись, даже не разговаривали. Просто дрешали, и головы их мерно покачивались.