Значит...

– Глупый.

Кукла улыбнулась.

– А ещё ангелом себя называет. Не стыдно? Писатель. Игрунчиками занимаешься.

Любовь? Я все придумал.

Эта мысль внезапно поразила меня. Что я ещё придумал?

Ты мразь! Ты просто ревнуешь!..

– Да.

Вот так, просто: да, и все?

– И все.

Ты от неё набралась односложных ответов?

– Нет, но меня придумываешь ты, такой - какой хочешь; я не виновата, что ты думаешь больше о ней, чем обо мне, учитель.

Ого! Ладно. К черту. Будь сама собой.

– Опять цитата. Но меня ведь нет. Кажется, так тебе удобней?

Ну и иди к черту, у меня скоро экзамены!

Она обиделась? Определенно эта дура становится похожей на вполне живого человека. Я могу над ней издеваться, я могу рассказать ей что угодно.

– Ну хочешь, назови меня её именем.

– Зачем? Ведь "Лена" - очень обыкновенное имя, тысячи прочих девушек откликаются на это имя.

– И все-таки...

– Да, конечно, ты права.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь, кукла?! Я сам не понимаю себя!

– Ты привык ко мне?

– Я привык к своей глупости.

Дурдом.

Начал говорить с куклой как с человеком. Не в шутку, не издеваясь над ней, - говорить по-настоящему!

– Какое мне дело до того, как тебя зовут?

– Да?

– Перестань подражать ей, дура! Если я люблю тебя, то не за то, что ты...

За что, за что?

Так, стоп. Что я сказал?

Ты урод, ты сам-то понял, что сказал? Ты объяснился ей в любви. Кукле! Ты подарил ей...

– Ведь ты подарил мне часть своей души. У меня должно быть имя, которое что-нибудь для тебя значит, что угодно, ты ведь имеешь право давать имена, правда?

Ты же сублимация! Ты же валяешь дурака в моем сознании, потому что я сошел с ума! Я же тебя придумал, когда понял: Лена ушла от меня навсегда.

Она не похожа ни на Веронику, ни на Астэ, она вообще ни на кого не похожа!

Я сплю: давнее.

Мне опять и опять будут показывать словно в кино того забавного уродца, который в силу своего самомнения считал себя то фашистом, то масоном, то славянофилом, то алхимиком...

Сон: больнее меня никто не смог бы так убить.

Наше время. Москва. Все, как обычно: Ельцин, газеты, митинги. Но реальная власть в стране - Германская национал-социалистическая партия. Режим. Облавы. Хотя, вообще-то все как обычно. Только патрулируют вертолеты и по улицам разъезжают черные броневики с солдатами. Итак, четвертая пара в Литературном институте, 23-ая аудитория, пора расходиться. Вдруг - облава. Офицер и пятеро эсэсовцев. Проверка документов. Они проверяют у всех, даже у евреев, а у меня - нет, на меня они даже и не смотрят. Проверили, собрались уходить! А меня - забыли! Я бросаюсь к офицеру: я не евpей! Не обращают внимания. Громыхая сапогами, выходят на лестницу. За ними! Чуть не плача: вот мой паспорт! я русский, а по папе я немецкого рода, я барон фон Асмус! пожалуйста, проверьте мои документы! Выходят во двор. Бегу за ними: возьмите всех! они там все - евреи, противники режима! а я люблю Великую Германию! я почти фашист, я изучал труды Горбигера! а они, они... Закладываю своих однокурсников. Где-то в глубине уже двора офицер останавливается и смотрит на меня. Падаю перед ним на колени: я очень люблю режим, господин офицер! я ведь немец, я... Офицер брезгливо смотрит на меня и вдруг - бьет сапогом по лицу. Истекая кровью, ползу за ним: простите меня, господин офицер, проверьте, пожалуйста, мои документы...

Он проснулся, - ужасно болела голова. Какой стыд! Он дрожал. Машинально потрогал нос, провел под носом ладонью; нет, крови, вроде, нет... Какой стыд!..

Сжав кулаки, с силой впечатал их в подушку. Вскочил. Ударил кулаками по стене.

Что же я делаю? Рехнулся что ли? От таких снов, пожалуй, рехнешься. Надо позвонить Лене.

Да, тогда была ещё Лена!

Он смотрел на куклу и печально улыбался.

– Я тебе рассказывал уже этот сон. Знаешь, а она сказала, что ей такое никогда бы не приснилось. Я даже испугался.

Кукла тоже улыбнулась.

Они все чем-то похожи. Чем?

– ...Я бы и представить такое не смогла.

– Бред, правда?

– Правда.

Они шли вниз по Погодинской улице.

Зажигались фонари.

– Мы здесь как-то уже были, помнишь, когда мы только познакомились? Помнишь, я тогда спросил: можно я тебя поцелую?

– Не здесь...

– Не здесь? Не помню... слушай, а я ведь не помню!

– В парке, на Воробьевых.

– Да, тогда ещё собиралась гроза...

– Но так и не собралась; ты так смешно меня спросил.

– О чем?

– О поцелуе.

– Да? Но я боялся тебя испугать... А вдруг ты сказала бы: нет?

– А что бы ты сделал, если бы я сказала: нет?

Она остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Я бы удивился.

– Серьезно?

– Я бы...

Задумался на секунду и - резко привлек её к себе, она охнула и, поджав ноги, повисла у него на шее.

Наверно, в этот миг вся улица смотрела на нас. Мне было приятно это осознавать и все-таки - некое чувства стыда шевельнулось во мне. Я крепче прижал её к себе и она обняла меня ногами.