Шрифт:
* * *
Неумолим к мечтам возможностей предел…Не помню, кто сказал про пальцы брадобрея…Я прожил эту жизнь не так, как я хотел;пусть к дочери судьба окажется добрее.Уходит день и час; и не остановитьмгновенья; и нельзя надеяться на случай.Сердца соединить едва ли сможет нитьвзаимности простой, когда ты невезучий.К тому ж узка стезя; я пробовал, друзья,пролезть бочком в ушко, да только застреваю.Кто муж, а не дитя, тот знает, что нельзяраздваиваясь жить, любовь в себе скрывая.Двойное бытие прекрасно на словах.Как радуга зимой слепит двойное зренье.Но бедная любовь тотчас потерпит крах,не выдержав тоски двойного притяженья.Я локон отверну, как кокон разверну;знакомое лицо, как бабочка, взовьется…Я верю, что еще успею и вернуна крылышки пыльцу с волшебной позолотцей…21.01.87 АРТЕФАКТ
Незабываемы практические занятия по анатомии:все мы, первокурсники, что-то препарировали,тщательно выделяя каждый нерв,каждый сосудик,каждое мышечное волоконце.И вдруг резкий голос педагога(чуть ли не Бога)возвещал: "Артефакт" (т. е. игра природы,ошибка природы; то, чего быть не должно,но изредка случается).Поэзия — артефакт реальности,зыбкая игра воображения,и все-таки она существует, поэзия!21.10.86 * * *
Кто-то, кажется, Кафка, сказал о том,что повторялось тысячекратно:человек потерян в себе самомбезвозвратно.Но ведь можно построить себя, как дом,если нравственно ты не калека…Человек потерян в себе самом,важно найти в себе человека.21.10.86В ПРЕДДВЕРИИ ГРЯДУЩЕГО
Памяти Бориса Пастернака
Когда над городом свечениене остывающей зари,я властно чувствую влечениесудьбы, верчение земли.Когда подобие кокошникавенчает сизый горизонт,во мне поет азарт художника,мольберт вонзившего в газон.Завороженный силой сущего,пусть не мессия, не пророк;он весь в преддверии грядущего,на перепутье всех дорог.И как не вспомнить имя гения,что силой лирики своейвосстал над мрачною геенноюразбушевавшихся страстей.Моя банальная фантазияпредставить даже не могла,как азиатчины оказиявдруг закусила удила.Его щемящие метафоры,его сердечная тоскавдруг власть имущим не потрафили,чтоб затравить наверняка.И то, что нынче в биографиизаймет едва ль один абзац,сложилось в годы, что ограбиличинуши, спецы по эрзац…Эрзац-кино, эрзац-поэзии,эрзац-культуры, наконец;ведь кажется всего полезнеенередко не творец, а спец.Я вырос в годы безвременщиныи, может, лишь его стихименя спасли от обыденщиныи от словесной шелухи.Я нынче горд, что связан юностьюи с Вишерой, и с Чусовой;что также с клеветы осунулсяпо воле стрелки часовой.И с той же выправкой торжественнойготов стоять хоть день-деньскойпред самой неказистой женщиной,мелькнувшей в сваре городской.Иным стихи лишь развлечение,приправа, соусу сродни;а мне — влечение, свечение,дням оправдание они.И чем случайней совпадения,тем непреложней связь судеб;и я вхожу в его владения,не ведая, что грех нелеп.Пусть доброхоты чтут приличияи упиваются тайком;а мне мое косноязычиедороже даже под хмелькомвоображения всеобщностинерукотворного пути;а наши мелкие оплошности,как опечатки, опусти.Жаль, что елея благолепиемжжет юбилея ритуал;вот-вот еще одно столетиеобрушится на тротуар.Столетье — тоже род экзамена,явленье истины на свет;он должен быть прочитан заново,вероучитель, мой поэт.7.10.86МЕТАМОРФОЗЫ
Дирижеру Джансугу Кахидзе
Рояль, откинув черное крыло, присела, далеко не отлетая. Уродице трехлапой повезло; ее пригрела человечья стая. Летучая чудовищная мышь, в провинции ты реешь и в столице; то жмешься к полу, то впотьмах летишь многопудовой птеродактилицей. Наездник твой, кудесник, что комар, так тонок на корриде в черном фраке; твой писк, твой крик наивен, как кошмар бегущего по лесу в полном мраке. О, как суставы по ночам скрипят, отпотевая грузной древесиной! Клавиатуры вытянутый ряд зубопротезен, хоть оскал крысиный. Надежен панцирь щитомордовой шкатулки, музыкальной черепахи, когда лежишь, повернута порой вверх брюхом, вся — во прахе и — на плахе… Но если твой наездник, твой факир вдруг извлечет нам Брамса или Листа; рояль, ты — сразу прелесть, ты — кумир; в мгновенье это все мы — роялисты. Так не стесняйся, яростней топырь свои копыта оркестрантам в лица; пусть дирижер вспорхнет, как нетопырь; он — твой сообщник, человеко-птица. Рояль, всегда с тобою рядом жаль бесхвостого котенка пианино; ни веса, ни осанки, лишь эмаль зубов двуцветна да оскал крысиный. О, если бы сыскался крысолов, что всех бы вас сорвал из обиталищ и заманил игрой волшебной в ров, я был бы среди вас, как ваш товарищ. Как вы, малоподвижен и тяжел; на уверенья, как и вы, доверчив; и так же мне опасен произвол красивых женщин, если в сердце вечер… Рояль, лети как глянцевитый жук или ползи как Божия коровка; мне больше заниматься недосуг сравненьями и вообще неловко. Шумит оркестр: гудит виолончель; как чайки, перепархивают скрипки; а ты — в углу; вертится карусель и без твоей праящерской улыбки. Тебя забыл заезжий дирижер; наездник твой в гастрольной лотерее; рояль, рояль, без струн, как без рессор, скакать накладнее и тяжелее. Втяни же в брюхо куцее шасси и вырули на летную дорожку… О, как еще летают на Руси чудовища в прозрении сторожком!9.08.86, Пицунда* * *
Пляж, где радости нет умолку.Все попарно и все в обнимку.Сосен сдвоенные иголкиточно женские "невидимки"…3.08.86, Пицунда* * *
Всем хороша страна лазури,где нынче солнца через край,а мне б клочок уральской хмурида гоготок гусиных стай.Да лес в осенней позолотце;лог, на котором есть стожок;да бочажинку на болотце,где так глубок любой глоток.2.08.86, Пицунда БЕЛЫЙ ЛУЧ
Белый луч — совсем не белый,если разложить умно…И не хватит жизни целойна бессмертное кино.Наше сердце, чем не призма;жгут оттенки бытия…Смесь цинизма и лиризма,быта мутная струя.То сияет ярко солнце,то скрывается средь туч…Если этот бег прервется,вновь сойдется белый луч.24.06.86* * *
На Палихе актриска жила;впрочем, может быть, нынче актриса…Помню, как провожал до угла;Помню влажное имя Лариса;Помню, яблони жадно цвели;Помню пышные перья заката;Помню, белые клипсы леглина большую ладонь виновато;помню тихую-тихую ночь;помню долгие-долгие речи;помню, было, казалось, невмочьрасставаться в преддверии встречи;помню, как обжигалась ладоньо ладошку; чтоб позже ночамижег невидимый миру огонь,на бессмертный вопрос отвечая;шорох платья и стук каблуков;и руки улетающий промельк;розовеющий край облаков…Но вот что разлучило — не помню.17.05.86 * * *
Рукописи не горят.Не подвластно тленью слово.Так недаром говорят.Убеждаюсь в этом снова.И таким порядкам рад.Только вот одно досадно:рукописи не горят;но зачем их жгут нещадно?!13.05.86СТЕПАН ПЕТРОВИЧ ШЕВЫРЕВ
Степан Петрович Шевырев, редактор, критик, пере- водчик, профессор… Что же до стихов, он был поэт не хуже прочих. А кое в чем и превзошел архивных юношей; но Боже иную роль ему нашел, иные свойства подытожил. Когда поэт уехал в Рим (какая впечатлений масса!), он стал, как истый пилигрим, переводить Торквато Тассо. Он Данта нового открыл, он стих построил, чтобы фраза была не просто — с парой крыл, но — с зоркой точностью алмаза. Он алгебру хотел связать с гармонией; он бросил вызов сам — Пушкину… Хотелось знать, а кто бывает без сюрпризов?! Отдав науке жаркий мозг, он охладил огонь эмоций; таков душевных связей мост — стеклом вдруг может расколоться. Степан Петрович Шевырев стихи писал не столь уж долго, зато не тратил лишних слов и был певцом к Отчизне долго. Он посетил Париж и Рим, был критики московской зодчим; но мы сегодня говорим об этом все же между прочим. Его гражданские стихи затмил еще при жизни Пушкин: тяжеловесны и сухи, смолой пропитанные стружки. Спор с Пушкиным — вот в чем вопрос! Ах, как его б назвать мы рады (простите мыслей перекос) поэтом пушкинской плеяды. Но он пошел другим путем; жил во Флоренции, в Париже; жестоко заболел потом и, как о том прочтете ниже, безжалостен к поэтам быт; журнальная забылась сеча; он умер, всеми позабыт (собрат Булгарина и Греча), а все же он — и наш предтеча. Едва любитель перечтет в тиши его стихотворенья, "И кровь ключом двойным течет / По жилам Божия творенья,/ И мир удвоенный живет / В едином миге два мгновенья".7.04.86 ПУШКИНСКИЙ ПЕТЕРБУРГ
Пушкинский Петербург:Адмиралтейство, соборы;царствует циркуля круг,гулки дворов коридоры.Биржа в высоких лесах,зелен Васильевский остров;не повернуть на часахСтрелки застроенный остов.Где-то вдали Петергоф;и шевелюрою кафравиден над морем головв небе дымок пироскафа.В Александринский театрМостиком через Фонтанкумчаться, рискуя нарядвыпачкать ярью-медянкой…Пушкинский Петербург:Смольный и хмурая Охта;может, предчувствие вьюгстатуи патины мохомвызеленило насквозьи проявило наружуось — вековечную злость,душу — российскую стужу…зря ль возводил Монферранстолп в честь побед неуклонно,выше, чем мыслил Траян,выше Вандомской колонны?Зря ль он исполнил проект,чтоб уже не на бумагев яви — расправился вверхкубом гигант-Исаакий!Лавра и Зимний дворец,людная площадь Сеннаякаждый кирпич и торецлег здесь, творца вспоминая.Где вы, Тома де Томон,Росси, Захаров, Кваренгивстали в опорах колоннзданий бессонных шеренги…Пушкинский Петербург:холод зимою неистов;как продолжение мукпесни и плач декабристов.Вечно на ранней заревстали на памяти папертьэти литые каре;хватит ли слез, чтоб оплакать;хватит ли поздней любви,чтобы продолжить деянья,чтобы в октябрьской новирухнуло старое зданье…Пушкинский Петербург,ветреный город поэта,радость его и недуг,памятлив каждою метой:здесь Он с друзьями кутил,здесь Он стоял в ожиданье,здесь, остроумен и мил,к музам ходил на свиданье…Выдь на Царицын ли луг,в Летний ли сад загляни-ка,пушкинский Петербургвстретит вас всюду столико.Не повернуть на часахСтрелки застроенный остов,Биржа в высоких лесах,Зелен Васильевский остров.Где-то вдали Петергоф,и шевелюрою кафравиден над морем головв небе дымок пироскафа.5.04.86