Шрифт:
СЕЗОННОЕ
Опять столицу промывает дождь, отвратно на душе, и небо серо, похмельная снедает тело дрожь, азарт упал до нижнего предела. Я скис, как пожилое молоко. Одряб, как яблоко, оббитое о землю. И мысли об искусстве далеко, да я им, собственно, почти не внемлю. Мне только б продержаться пару дней, вдруг среди туч покажется светило; пусть будет голодней и холодней, но только б вдохновенье накатило. Я простоквашу чувств хочу отжать и спрессовать хотя б таблетку сыра… Опять непредсказуема, как блядь, погода, и в ботинках тоже сыро. Вот так всегда. Великая страна найти не может в гражданах опоры. И на Кавказе вялая война, и на Балканах клацают затворы. Писатель Эдичка, влюбленный в автомат, стреляет по врагам, как будто в тире; его коллега, "маленький де Сад", с досады стены пачкает в сортире. Мой тезка, он, конечно, преуспел и многое переиздал с избытком, но будет на него прострел — пострел ужо поплачет и походит жидко. Однообразно с осенью, как раз, чтобы в столетье эдак XXIII-м его переиздали в сотый раз и не читали даже в школе дети. Мой ритм напомнил про виолончель, гудящую, как ель, и то — как скрипки, навроде птиц, за тридевять земель спешат, от канифоли знойной липки. Прибавил дождь, но все-таки, как встарь, неподалеку женщина смеялась, и в кожу также вкраплен был янтарь… Когда б внутри погода не сменялась, тогда была бы точно благодать и солнечно любое время года, а я б не напивался вдругорядь, страшась неотвратимого исхода.11 октября ВАРИАЦИЯ
История не терпит грима. Оставим для актеров грим. Великое неповторимо, Пермь и Москва, Париж и Рим… Порывом яростного ветра натянут до отказа трос времени, цепь километров… Я вновь вне дома. Я — в метро. Как поршень, поезд по туннелю мчит, воздух пред собой гоня… Вот так и езжу всю неделю, нет передышки у меня. Забавное, однако, сходство: инъекция чужой судьбы опять лишает первородства и отучает от ходьбы. Подачка тоже ждет отдачи… Не хочешь, ситный друг, в ебло, чтобы от истины ходячей вдруг стало больно и светло? Затем и лупят по кресалу, чтоб запалить поярче трут, чтобы почаще воскресала любовь, преображая труп ходячий, едущий, едящий, берущий с боем рубежи… Живи, мой милый, настоящим, а прошлым вряд ли стоит жить. Великое неповторимо, в одном-единственном числе и Нотр-Дам, и дамы Рима, и каждый листик на земле. И ты, такой несовершенный, сумел пробиться на авось, сумел… но в качестве мишени, пробитый временем насквозь.25 ноября СОНЕТ УХОДЯЩЕГО ГОДА
"Кругом измена, трусость и обман",писал последний русский император.Внезапно перед ним разверзся кратер,и ссыпалась империя в карманвременщиков… Сейчас телеэкраннадежней оболванит, чем ротатор;телелистовки падают в фарватерслучайных связей разведенных стран.Я сяду на продавленный диван,под телевизор захраплю, как трактор,тем самым проявляя свой характер,струной звенящий сквозь сплошной туман."Россия, мати, что там за бугром?"Знакомый погрохатывает гром.30 декабря 1998
РОЖДЕСТВЕНСКИЕ СТРОФЫ
1Ко мне Господь подводит облако,держа, как лошадь, в поводу,и спрашивает: "Хочешь яблокоиль Вифлеемскую звезду?"А я оглядываюсь — околоплоды и звездочки висят,вот мимо облачко процокало;наверно, это райский сад.И я, такой неподобающетяжелый, стукнут по плечуи дружески, и чуть пугающе,и вот уже лечу, лечу…Первая строфа присниласьв ночь на Новый год2 января2И зачем, скажи на милость,после всех невзгодпервая строфа присниласьв ночь на Новый год?В ней меня своим призналирайские друзья;словно накурился шмали,сам себя дразня.Было жаль со сном проститься,так тому и быть;что ж, проснулся — надо бриться,старый год забыть.Что там сон — пустяк, безделка…Жить бы не по лжи.Посмотрел, а на тарелкеяблоко лежит.3 января ИЗ РОБЕРТА БЕРНСА
Жил-был капризнейший дурак,Бездумно жил, любил не так,Был слишком вежливым для драк,Позвольте сесть поближе;Он песнями набил рюкзакИ слез никак не слижет.Жил деревенской песни бард,Что городской толпе не рад,Он жаждал рифм, а не наград;О, проходи не мимо!Здесь, братской гордостью богат,Вздохну не хуже мима.Себе он вынес приговор,Читатель хроник, мыслей вор;Он с временем затеял спор,Бахвалясь дикой силой;Здесь пауза — и слез позорНад свежею могилой.Тюрьмы нередкий квартирант,На джин он променял талант,Был даже дома эмигрантС раздумьями своими;Под глупость не получишь грант,Лишь запятнаешь имя.Читатель, здесь повремени!Почти своим вниманьем дниЕго и руку протяни;Пусть был он непокорен;В том, что он жил и рос в тени,Есть, видно, мудрый корень.5 января ЛЕРМОНТОВСКИЙ МОТИВ
Елене-Злате
Лазурь и золото — бессмертные цвета,возьмем мы их с тобою за основу,чтобы понять, откуда смелость та,с какой художник обращался к слову;с какою брался вновь за карандаш,едва дыша в прогибе нежных линий;и ты сегодня многое отдашь,чтоб разгадать явление эриний.11 январяСОНЕТ С КОДОЙ
Я битву с этой жизнью проиграли все же понимаю безотчетно:по крайней мере, хоть умру почетно:я жил, любил, боролся и страдал.Звезда моя, мой драгоценный лал,тобою восторгался я несчетно,а четно битым был или нечетноневажно, важно — выходил в финал.Недоедал порой, недосыпал,был обойден наградами, дарами,и все-таки я повстречался с вами,читатели, а значит, мой фиалбыл полон вдохновеньями, стихами,поистине волшебными духами,поэтому еще далек финал.10 января ИЗ ОСКАРА УАЙЛЬДА
Из сумерек взвихренной рощиВлетел в луговой рассвет,Белея зубами, сверкая глазами,Мой фавн, нарушив запрет!Он пел, проскакав перелески,Плясать было тени не лень,И не знал я, что выслежу раньшеПесню или тень!О Ловец, поймай его тень мне!Соловей, излови хоть куплет!До сих пор, обезумев от пляски,Я напрасно ищу его след!Малеевка, 29 июля ИЗ ОСКАРА УАЙЛЬДА
Свои цветы у каждого сезона:Нарцисс вздымает голову весной,Чтоб следом роза накопила зной,А осенью у астры все резоны;Пронзает крокус смело снег газона,И вновь деревья зашумят листвой,Земля опять покроется травойИ первоцвет взойдет во время оно.Лишь мы живем бессменно во грехе,На склоне лет мы вянем, чтобы властьПоследней ночи погасила дни?Амбиции, любовь, все искониТеряем, находя одну лишь сластьВ воспоминаний мертвых шелухе.Малеевка, 30 июля