– - Мне кажется, это наша общая вина: твоя, моя, наших родителей. Мы несем ответственность за то, что Том очутился в таком мерзком месте.

Рудольф молчал, медленно потягивая виски. "Мне ведь о ней ничего неизвестно, я всегда был чужаком",-- сказал ему Томас в раздевалке. Когда его фактически изгнали из семьи, он, тогда еще мальчишка, отвечал на унижение в семье в самой грубой, самой примитивной манере -- кулаками. Когда он стал постарше, реакция оставалась той же. У них у всех в семье течет в жилах кровь Акселя Джордаха, который убил двух человек, как он сам когда-то признался Рудольфу. Том, по крайней мере, никого не убивал. Может, такое напряжение благотворно сказывается на нем?

– - В каком мы все живем дерьме,-- сказала Гретхен.-- Все, без исключения. И ты тоже, Рудольф. Тебе вообще что-то доставляет удовольствие в жизни, Руди?

– - Ну, у меня другое представление о жизни. Во всяком случае, не в таких выражениях.

– - Понятно. Монах от мира коммерции,-- резко сказала Гретхен.-- Вместо обета нищеты ты дал обет богатства. Что же лучше в конечном итоге?

– - Ты, Гретхен, сейчас несешь такую чепуху!
– - Он уже жалел, что поднялся к ней.

– - И заодно еще два обета,-- упрямо продолжала она.-- Обет целомудрия и обет послушания. Обет целомудрия -- это ради нашей матушки, девы Мэри Пиз Джордах, не так ли? Ну а обет послушания -- Дункану Калдервуду, преподобному настоятелю Торговой палаты Уитби.

– - Теперь все изменится,-- сказал Рудольф, не вдаваясь в подробности. Для чего ему защищать себя перед сестрой?

– - Ты собираешься перепрыгнуть через монастырскую стену, отец Рудольф? Ты намерен жениться, насладиться женской плотью и послать Дункана Калдервуда ко всем чертям?

Рудольф, пытаясь унять охватывающий его приступ гнева, встал, подошел к столу, плеснул себе в стакан немного содовой.

– - Глупо, Гретхен,-- сказал он, стараясь казаться как можно более спокойным,-- срывать на мне свою злость!

– - Прости,-- извинилась она, но голос ее по-прежнему был жестким.-- Ах, я на самом деле самая худшая в семье. Живу с мужиком, которого презираю, занимаюсь бездуховной, мелкой, бесполезной работой. В Нью-Йорке любой, не прикладывая особых усилий, может меня трахнуть... Я шокирую тебя, братец?
– насмешливо спросила она.

– - Мне кажется, ты несправедлива к себе и говоришь то, что не соответствует тебе,-- сказал Рудольф.

– - Это не шутка,-- сказала Гретхен.-- Может, тебе нужен список? Начнем с Джонни Хита? Ты вообразил себе, что он так хорошо к тебе относится из-за твоих прекрасных сияющих глаз?

– - Ну а что думает об этом Вилли, не скажешь?
– - спросил Рудольф, не обращая внимания на ее уколы. Неважно, как все началось, по какой причине,-теперь Джонни Хит -- его друг, и все тут.

– - Вилли не думает ни о чем другом, кроме того, как подольше посидеть в барах и как иногда трахнуть какую-нибудь пьяную шлюху. Ему хочется жить в этом мире, как можно меньше работая, а на собственную честь ему наплевать. Чем ее меньше, тем лучше! Если бы каким-то необъяснимым образом у него в руках оказались оригинальные каменные скрижали с высеченными на них Десятью заповедями, то первое, что пришло бы ему в голову: какой туристической фирме подороже продать их, чтобы потом рекламировать экскурсии на гору Синай.

Рудольф засмеялся, и Гретхен, хотя и не хотела, тоже невольно засмеялась.

– - Неудачный брак, как правило, способствует цветистой риторике,-заключила она.

Рудольф почувствовал некоторое облегчение, потому и засмеялся. Теперь, судя по всему, Гретхен выбрала для себя другую мишень, и ему не угрожали ее злые нападки.

– - Знает ли Вилли, какого ты о нем мнения?
– - спросил он.

– - Конечно знает. И он согласен со мной. Это самое отвратительное в нем. Он говорит, что в этом мире ему никто и ничто не нравится, ни мужчины, ни женщины, и меньше всего он сам. Он был бы ужасно удручен, если бы был другим, преуспевающим человеком, а не непутевым, как теперь видишь. Нужно держаться подальше от романтически настроенных мужчин.

– - Почему в таком случае ты живешь с ним?
– - напрямик задал вопрос Рудольф.

– - Ты, наверное, помнишь мое письмо, в котором я писала, что я в большом дерьме и мне нужно посоветоваться с тобой?

– - Да, конечно,-- Рудольф отлично все помнил, он помнил весь тот день.

Когда он на следующей неделе приехал в Нью-Йорк и спросил ее, что стряслось, она уклончиво ответила: "Ничего. Все образуется".

– - Вообще-то я уже почти приняла решение развестись с Вилли,-- сказала Гретхен,-- и мне хотелось послушать, что ты скажешь.

– - И что же заставило тебя изменить решение?

Гретхен пожала плечами.

– - Заболел Билли. Поначалу казалось, что пустяк. Врач подумал, что это аппендицит, но все оказалось гораздо серьезнее. Мы с Вилли сидели ночами напролет у его кроватки, а я, глядя на его побледневшее, искаженное от боли лицо, на Вилли, который ни на минуту не отходил от ребенка, которого он безумно любит, подумала: неужели я такая безжалостная, что смогу и своего сына внести в печальную статистику,-- ребенок, родившийся в браке, который распался, ребенок, который всегда будет испытывать тоску по дому, семье, ребенок, уже готовый пациент для психиатра. Ну...-- голос у нее стал жестче,-- этот милый приступ материнской сентиментальности нашел на меня. Если бы наши родители развелись, когда мне было девять лет, возможно, я стала бы лучшей женщиной, чем сейчас.