– Верно говорю: моя. Кого хочешь, спроси,- не лгу.

– Добром прошу, не морочь!
– Отдай девку!

Встал боярин, перекрестился на образа, замолчал и бороду - как по ветру пустил.

Так ни с чем и уехал.

Было то в середу, а в канун пяточного дня прибежал к Шкурлатову дьяк Таврило Щенок с известною речью: - Блудлив-де царь. Опасаются его да охальных людей бояре. И смотрел-де ты дворовую девку, а боярская дочь, Арина, в светелке сидит. Солживил дьяк, оговорил боярина, во хмелю на него зло удумал.

– Аринушка то была, да прикинулась о ту пору падная немочь, дурная, ничем непособная болесть...

Зардело от вина лицо. Глядит,- поднимается с места Кострюк, совсем хмельной,- ну, бахвалиться.

– Кто супротив меня пойдет? Хочу поединщика!

– Добро!
– засмеялся царь.- Кричи, бирюч, вызывай!

Встал Шкурлатов, хмель с него соскочил.- Я пойду!

Зашумели гости: - Ну, потеха!
– И двинулись все на Красное крыльцо.

Вышла и царица, села с Иоанном на отдыхе. Завидели их скоморохи загнусили, завертелись, затопали.

Один, самый шустрой, подскочил к балясам и - бух в ноги: - Хочу, государь, жениться - приданого за невестой мало!

Спросил Иоанн: - А сколько ж дают?

Затрещал балаболка: - Две кошки дойных, восемь ульев недоделанных пчел, а кто меду изопьет - неизвестно. Как невеста станет есть, так и неначем сесть. Две шубы у ней, крыты корой, что снимана в пост, подыми хвост; ожерелье пристяжное в три молота стегано; камни в нем - лалы, на Неглинной браны. А всего приданого - на триста пусто, на пятьсот - ни кола. У записи сидели кот да кошка, да сторож Филимошка. Писано в серую субботу, в рябой четверток; то честь и слава, всем - каравай сала; прочиталыцику обратнина пива да чарка вина!

Затряслось от смеха крыльцо, а балаболка вдругоряд челом ударил: Царь-государь, дозволь за потеху слово молвить!.. Не токмо скоморохи мы, а еще бедные сироты твои, разных деревень людишки. Бьем челом, не имянами всеми своими головами. По указу твоему курим вино на тебя да на бояр, а нам вина сидеть нечем, а и пить-есть стало нечего. Пожалуй, государь, смилуйся, ослобони!

Встал царь, топнул ногой и сказал грозно: - Знай ском-рах о своих домрах, а с челобитьем не суйся!.. Не кладу я вины победителю, Мой подскарбий пожалует его всем довольно. А кто будет побит, того, из платья повылупив,- на срам пустить!

Сказал и сел. Вышли на середину бойцы. Кострюк одежи не снял; раскорячил ноги, голову опустил, дожидается. Шкурлатов скинул однорядку лазореву: под ней - кафтан рудожолт да празелен; руковицы на нем - таково туги - гулко бьют.

Хлопнул в ладоши царь.-Зачинайте!
– Тяжело наседал Кострюк, увертывался Шкурлатов, разгорались его цвета некошеной травы глаза. На второй пошибке схватились за пояски.

– Чисто борются!
– поддакивали гости.

Поднял Шкурлатов Коетркжа, хватил оземь. Крякнул тот, кулем осел, окарачь пополз. Зашумели, повскакали с мест царь и бояре.

– Сымай одежу!
– закричал Иоанн.

– Не гожее дело - брата моего на срам пускать!
– вступилась царица.

Молвил Грозный: - Не то нам дорого, что татарин похваляется, а дорого то, что русак насмехается... Сымай!

Стянул Шкурлатов с Кострюка порты. Еще пуще все загоготали. С лютой злобой глядела Марья Темрюковна на победителя. Лежал Кострюк на земле, громко бранился. Пошли гости в полаты, царица же к себе в тайник.

Только сели все на места, сбежала сверху боярыня, заголосила: - Ой, силушка неключимая! Царица без памяти лежит!

Кинулся царь с Бомелием в сени, вбежали в тайник: лежит царица на лавке, под голову зголовейцо подложено; лицо бело, закрыты веки, дрожат.

Глянул на нее Елисей - сказал сразу: - Ясно дело, государь,- дурной глаз; околдовали!

Молчал Иоанн,- от гнева языком подавился. А Бомелий мышью забегал.Принес в лубяном коробке камень бёзуй, что в сердце оленя родится. Отсчитал двенадцать ячменных зерен, растер, смешал все в белом вине, влил в рот царице.

Пришла в себя, поднялась.-Тяжко мне, государь мой, ох, тяжко!

Сказала боярыня Буйносова:-Может про все дознать знахарка Степанида; подле нее же и козни разные, и речей злотайных сплетение.

Сошел царь вниз, взял Шкурлатова за плечи и молвил - распечатал уста, что сургуч темен да ал: - Сокол мой! Нет у меня друзей на белом свете. Хотят меня с царицей извести. Скачи в Занеглименье до ворожеи Степаниды, скажи ей мое царское слово: пусть покажет нам дурной глаз, что немощь на царицу наслал - пожалована будет. А не покажет - бить нещадно, зашить в медвежью шкуру, скормить кобелям!