Затряслась: - Трудно это мне, соколик, ох, трудно!

– Твое дело, старая; царь велел.

– Ну, авось господь помилует,- спробую.

Приладила противу дымника зеркальный брус, зажгла травяной пучок; заклубилось чадно и с запахом.

– Сиди,- сказала,- доколе не увидишь.

Чихнул Шкурлатов, стал вбрус смотреть...

Сомлела Аринушка в тесноте, сидя за дымником. Заслышала голос потянуло выглянуть. Тут шепнула ей старушонка: - "Глянь-кась в зеркальцо скорёхонько!" - Поднялась Аринушка, увидала лишь стрелецкой кафтан отпихнула ее бабка вспять.

Зашиблась, закликала и тут скарежила ее падная немочь, перекосила. Шумотит старая, глушит Аринушкин стон - гость не услыхал бы! А уж он кричит: - Ведаю ныне, кто царицу сглазил! Приметил я боярина Данилы девку дворовую! Порченая она! Говори, бабка, где сыскать?

Подумала Степанида, пальцем золу поворошила и сказала: - Ввечеру на выгоне, что подле речки, будет тебе стреча.

– Добро!
– закричал Шкурлатов и кинулся вон из избы. Отвязал коня, напылил в воротах, вскачь пустился.

Хитро плела козни ведунья старая.- Ушла к недужному на Швивую горку, Аринушке ж наказала на поемном лугу козу пасти.

Взяла хворостинку, погнала козу Аринушка. Дальше, все дальше. Уже далеко изба, далеко. Дошла до речки, до луга поемного. Глядит в воду - себя опознать не может: перекосилось лицо, брови сломались надвое - ничем непособная была болесть.

Холодная была трава. Текла, что мед, заря. Рдело небо - шелк шаморханской.

Два всадника ехали по росе.

Под одним - конь сер, правое ухо порото; парчовый чалдар в каменьях. Властный всадник бьет бровью, косит.

Другой спешился, закричал: - Царь Иван! Царь Иван! Она - это! И Аринушку за плечи - хвать!
– Рванулась.

Белая сафьянная рукавица больно ударила в зубы. Поплыло над ней сизое гудящее пятно...

Трое высоких кубчатых окончив положили на полу сеточку: свет-багрец.

Лежал Иоанн в опочивальне на цветной кровати индейских черепах. Стоял в ногах планидный часник, сделанный чернецом с Афонской горы, самозвонно отбивал часы денные и нощные.

Зело был царь учен. Знал числительные художества, в козмографии и филозофии силен был...

Распахнулся на нем далматик. Торчком стоял на груди рыжий волос. Насмешила его потешная книга, особливо одна ознаменка: "Коркодил ест свинью. Коркодила бьют. Коркодилу бревно в челюсти кладут".

Взял любимую свою "Степенную книгу" митрополита Макария, отчеркнул ногтем, где сказано было: "Кесарь Август поставил государем на Прусской земле брата своего Прусса, а от Прусса - четырнадцатое колено - Рюрик, первый русский князь".

Лежали в лукошке под кроватью белые слепенькие котята. Достал царь сразу двоих, улыбнувшись, поцеловал шерстку, поклал назад.

Вошел, весь в черном, лысый сизобровый Елисей: - Чем нынче заниматься будем, государь, алхимией, або звездословием?

– Алхимией.

Поклонился Бомелий, стал подле.

– Что есть алхимия?
– спросил Иоанн.

– Ал-химия сиречь - древний Египет, понеже наука сия оттуда пошла.

– Называй камни, которых не знаю.

Вычел по книжице магик: - Бадзадир-камень - иное лицо желто, яко воск, иное рябо, яко змей: аще разотрут и посыплют на вкушение змеиное, место то исцелеет. Албогат-камень - червлен и светел- неодолимость в битве дает. Камень-фероза - от ядов змеиных и многих шкод. Рубины червленые - от снов тяжких.

– А что есть кровь человеков?

– Погляди, государь, сквозь тело на свет. Кровь есть солнце сгущенное.

Растопырил Иоанн узловатые пальцы - шевелился пятипалый в руке огонь.

Еще трое высоких кубчатых окончин положили сеточку: зелен лундыш-свет. Человековидно отбили часы пятнадцать раз. Вошел с поклоном Шкурлатов: Царю-государю здравствует хан Девлет-Гирей! Гонец из Крыма, государь, куды звать?

– В Грановитую,- усмехнулся Иоанн (поганые были у него зубы).- У крыльца постоит. А ты погоди. Девку ту куда схоронил?

– Как приказано было: в тайнике под теремами сидит.

Поднялся Иоанн.- Стеречь тебе ее денно и нощно. Известил нас Бомелий: великая в ней есть сила; мы ею лечиться будем. Чтоб рук на себя не наложила, гляди!

Сказал Шкурлатов: - Еще, государь, пришла Сенька Горюна вдовая жонка. Той Горюн для твоей государевой потехи медведя дражнил, и медведь его драл и ел. А ныне, как жонке его кормиться стало нечем, и она бьет челом: пожаловал бы ей што из твоей государевой казны.

Молвил Грозный: - Таково скажи Горюновой жонке.- Царь-де и сам, што Горюн: крымской медведь его драть хочет. А в казне-де царь-сирота не волен,- прибрали казну к рукам бояре. Пущай боярам и челом бьет!