— Я запоминаю то, что важно для меня, Септах Мелайн, — ответил Гиялорис. — И поэтому помню кое-что из того, что случилось полжизни тому назад, лучше, чем то, что ел вчера вечером за обедом, или, скажем, цвет одежды, которая была на мне.

Он поглядел на Септаха Мелайна так, будто намеревался тут же, не сходя с места, разорвать этого человека пополам, чтобы, после всех этих десятилетий, положить конец его постоянным шуткам. Впрочем, их отношения всегда были такими.

Престимион наконец-то рассмеялся.

— Вы хорошо придумали насчет вина, Септах Мелайн. А вот идея сыграть в кости меня не так привлекает. — Он пересек комнату, подошел к буфету, на котором стояло несколько бутылок с вином, и после непродолжительного раздумья выбрал молодое золотое стойенское вино, которое настолько быстро зрело, что его никогда не вывозили в другие края. Он наполнил до краев три бокала, и друзья некоторое время сидели молча, медленно смакуя густое ароматное крепкое вино.

— Если все же будет война, — странно напряженным голосом, что было ему совершенно несвойственно, проговорил в конце концов Септах Мелайн, — то я хотел бы попросить у вас одолжения, Престимион.

— Война будет. У нас нет иного выхода, кроме как уничтожить этих тварей.

— Ну что ж, в таком случае, когда война начнется, — продолжал Септах Мелайн, — я полагаю, что вы разрешите мне принять в ней участие.

— И мне тоже, — торопливо подхватил Гиялорис.

Престимиона эти просьбы нисколько не удивили.

Конечно, он не собирался ни в коем случае идти навстречу их желаниям, но ему все равно понравилось, что огонь доблести с прежней силой пылает в сердцах его друзей. Неужели они не понимают, подумал он, что их битвы остались в прошлом?

Гиялорис, как и большинство крупных людей, наделенных огромной физической силой, никогда не отличался ловкостью или проворством, хотя в те годы, когда ему приходилось воевать, богатырская мощь с успехом заменяла оба этих качества. Но, как это обычно бывает с людьми его комплекции, с годами он сильно располнел и теперь двигался крайне медленно и неловко.

Септах Мелайн, худой как щепка и ни минуты не сидевший спокойно, внешне выглядел все таким же быстрым и гибким, как в молодости; со стороны казалось, что годы не властны над ним. Но сеть морщин вокруг его проницательных голубых глаз утверждала иное. Престимион подозревал, что в знаменитой вьющейся шевелюре друга белых волос теперь едва ли не больше, чем золотых. Так что трудно было поверить, что он смог сохранить ту молниеносную реакцию, которая когда-то делала его непобедимым в рукопашном бою.

Престимион прекрасно понимал, что они оба уже совершенно не годились для поля битвы; пожалуй даже менее, чем он сам.

— Насколько я понимаю, войну будет вести Деккерет, а не я или вы, — со всей возможной деликатностью сказал он. — Но он, естественно, узнает о ваших предложениях. Я уверен, что он захочет воспользоваться вашими навыками и опытом.

Гиялорис громко хохотнул.

— Я, словно наяву, вижу, как мы, подавив всякое сопротивление, вступаем в Ни-мойю. Какой это будет день… Мы шеренгами по шесть человек пройдем по Родамаунтскому бульвару! А лично мне будет очень приятно вести войска из Пилиплока на север. Армия вторжения, несомненно, высадится в Пилиплоке, — а вы знаете, Престимион, как мы, грубияны из Пилиплока, относимся к изнеженным ни-мойцам и их вечному стремлению к удовольствиям? С какой радостью мы разобьем их никчемные ворота и пройдемся по их чистенькому городу! — Он поднялся и принялся расхаживать по комнате, пытаясь изобразить жеманную женскую походку. Септах Мелайн зашелся восторженным хохотом. — А не пойти ли нам сегодня в Паутинную галерею, и не купить ли нам хорошенькое платьице для меня, мой дорогой? — пропищал он сдавленным фальцетом. — А потом, я думаю, пообедаем на Нарабальском острове. Грудка гаммигаммила под тогнисским соусом… ах, я просто обожаю! Пидруидские устрицы! О, мой дорогой!..

Престимион тоже держался за бока от смеха. Сегодня был поистине день откровений: Гиялорис раскрывался с совершенно неизвестных ему доселе сторон и вот уже второй раз подряд отмочил штуку, которой от него никто не мог ожидать.

Насмеявшись, Септах Мелайн заговорил гораздо серьезнее.

— Как вы думаете, Престимион, Деккерет действительно решит высадиться в Пилиплоке, как говорит Гиялорис? Я думаю, что в этом случае его ожидают некоторые трудности.

— Трудности нас ожидают во всем, что бы мы ни предприняли, — отозвался Престимион. Он снова помрачнел, вернувшись к мыслям о ненавистной ему войне, которую он тем не менее так неистово стремился начать.

Конечно, призвать покончить наконец с беззаконными Самбайлидами и их злодеем-министром было очень заманчиво. Но ведь он понятия не имел о том, насколько серьезную поддержку Пятеро правителей имеют на Зимроэле. Предположим, что Мандралиска уже в состоянии набрать для защиты западного континента от нападения короналя армию в миллион солдат. Или пять миллионов… Каким образом Деккерет будет формировать армию, достаточно большую для того, чтобы одолеть такую силу? Как он будет переправлять ее на Зимроэль? И возможно ли вообще осуществить такую перевозку? Нужны вооружения, суда, провиант…

А само вторжение… огонь, вспыхнувший в глазах Гиялориса при словах о том, как грубияны из Пилиплока снесут «никчемные» ворота Ни-мойи… У Престимиона такая перспектива вовсе не вызвала радостного нетерпения. Ни-мойя была одним из чудес света. И стоило ли ввергать этот несравненный город в огонь только ради поддержания существующей всемирной системы законов и правителей?

Он не мог позволить себе ослабить уверенность в том, что война необходима и неизбежна. Мандралиска был злокачественной опухолью в этом мире, опухолью, которая, если ее оставить на произвол судьбы, могла только разрастаться, разрастаться и разрастаться. Эту опухоль нельзя было не замечать, с ней нельзя было мириться, ее можно было только удалить.