— Согласен, Сид… У него вид разумного человека… Не думаю… Я сейчас у него узнаю.

Он повернулся к Эдди:

— Ты хочешь что-нибудь сказать Сиду?

Только не в таких условиях. Что он может сейчас, не обдумав, сказать Кубику? Он понимал, что все решено помимо него.

— Нет. Он не хочет… Идет! Я тебе позвоню, когда все будет сделано.

Майк протянул трубку Эдди, чтобы тот повесил ее на рычаг, отпил глоток виски и задержал запотевший стакан в руке.

— Ты ел?

— Только утром.

— Голоден?

— Нет.

— Зря ты не выпьешь глоток.

В самом деле, может быть, виски перебьет привкус красного вина, от которого его недавно рвало.

Эдди налил себе виски.

— Сид славный малый, — вздохнул Майк. — Не было ли у него в прежние времена какой-то истории, связанной с твоим отцом?

— Мой отец был убит пулей, предназначенной Кубику.

— Так-так!.. Мне показалось, что он тебя очень любит.

По-твоему, здесь не жарко?

— Слишком жарко.

— Жарче, чем во Флориде?

— Тут совсем другая жара.

— Я никогда там не бывал.

Он затянулся сигарой. Майк редко произносил две фразы подряд — то ли ум его отяжелел, то ли вообще он изъяснялся с трудом. Лицо у него было дряблое, одутловатое, губы безвольные, как губы ребенка. А под постоянно слезящимися светло-голубыми глазами набрякли мешки. Но в этих глазах сохранилась прежняя властность, и трудно было долго смотреть на них.

— Мне шестьдесят восемь лет, сынок. Могу утверждать, что жизнь свою я прожил неплохо, но я не считаю ее оконченной. Так вот, верь не верь, но меня никогда не тянуло выехать за пределы Техаса и Оклахомы на Юге, Юты и Айдахо на Севере. Я не знаю ни Нью-Йорка, ни Чикаго, ни Сент-Луиса, ни Нового Орлеана. Кстати о Новом Орлеане. Зря твой брат Джино надумал удрать.

Он стряхнул с брюк пепел от сигары.

— Передай-ка мне бутылку.

Виски в его стакане нагрелось.

— Я уже не помню, сколько я знал таких, считавших себя хитрецами и совершавших одинаковые ошибки. Что, ты думаешь, его ждет? Окажись твой брат в Бразилии, Аргентине, пусть даже в Венесуэле, он попытается связаться с людьми. Есть дела, которые не поднять в одиночку.

А тем уже известно, почему он уехал отсюда, и они не захотят ссориться с нашими крупными боссами.

Все было справедливо. Эдди это знал. Он был поражен безрассудной выходкой Джино, и она тем более взволновала его, что он смутно догадывался о ее причине.

Он мог бы поступить так же. Может быть, брат приезжал к нему в Санта-Клару, чтобы увезти с собой? Но Джино понял, что разговаривать с ним об этом бесполезно.

Эдди стало стыдно. Он пытался вспомнить последний взгляд брата.

— Что случится, если Джино будет упорствовать, работать в одиночку, попадет в руки полиции или столкнется с кем-либо, кто будет защищать свой собственный рэкет?

Что тогда? Он вскоре скатится на дно и через полгода превратится в бездомного пьяницу, из тех, что валяются в канавах.

— Джино не пьет.

— Запьет.

Почему Майк не говорит ему об инструкциях, которые он получил насчет Тони?

Майк раздавил сигару в пепельнице, вынул из кармана другую, осторожно снял целлофановую оболочку и наконец обрезал кончик красивой серебряной гильотинкой.

Казалось, он собирался долго пробыть в этой комнате.

— Я тебе уже говорил, что никогда не уезжал с Запада.

Он обращался к Эдди снисходительно, как к очень молодому человеку. Неужели ему не известно, что на побережье Мексиканского залива Эдди был почти таким же значительным лицом, как Майк здесь?

— Забавно, что при этом я встречался в моей жизни со всеми, кто имеет вес в Нью-Йорке или в любом другом месте. Видишь ли, всем им рано или поздно случается побывать в Калифорнии.

— Вы не голодны?

— Я ничего не ем днем. Но если ты хочешь есть…

— Нет.

— Тогда покури. У нас есть время.

На минуту Эдди задумался, что Тони воспользуется этой отсрочкой, чтобы скрыться вместе с Норой. Это была нелепая мысль. Человек, подобный Майку, несомненно, принял меры предосторожности. Его люди наверняка следят за домом Феличи.

Можно было подумать, что Ла Мотт читает его мысли.

— Твой брат вооружен?

Эдди притворился, что не понял вопроса.

— Джино?

— Я говорю о меньшом.

Это слово причинило Эдди боль — мать тоже говорила иногда «меньшой».

— Не знаю. Вероятно.

— Это не имеет значения.

Воздух кондиционировался, в комнате было прохладно, но жара все-таки ощущалась. Она давила на город, на поля, на пустыню. Дневной свет был как расплавленное золото. Казалось, даже машины на улице с трудом пробиваются сквозь массу нагретого воздуха.