– Господи, сделай так, чтобы ничего плохого не случилось с моим другом Альбером...

По-моему, мужчин в церкви забавлял затесавшийся среди них карапузик, и они тихонько подталкивали меня в первый ряд.

Самое большое впечатление на меня производил конец службы, когда орган звучал в полную мощь своих труб, с басами и тремоло, нравилось мне также долгое шарканье ног по каменным плитам, резкость дневного света, вдруг ударявшего в глаза на паперти, собиравшиеся группками, знакомые люди, дожидавшиеся друг друга.

Но сегодня все вдруг устремились к дощатому забору, где бок о бок висели два объявления. Одно было то же, что и наклейное на стене рынка.

Второе... Мне пришлось протискиваться, но здесь уж никто не уступал дорогу, всем хотелось поскорее прочесть, люди становились на цыпочки, и временами я уже не знал, в какую сторону ткнуться.

– Это точно он, - подтвердил кто-то.
– Я его помню, когда он еще служил у страхового агента Берне...

Наконец я пробрался в первый ряд и стал под самым объявлением, повешенным настолько высоко, что мне было плохо его видно. Дамское боа щекотало мне щеку, я даже до сих пор помню запах меха.

НАГРАДА В 20000 ФРАНКОВ... Слово в слово, как на первом объявлении. Но здесь крупными буквами значилось имя и, главное, была фотография.

ТОМУ, КТО УКАЖЕТ МЕСТОПРИБЫВАНИЕ ГАСТОНА РАМБЮРА...

Кто-то позади меня бросил:

– Не такой он дурак, чтобы здесь прятаться... И после того случая сомневаюсь, что несчастная мать...

Я впился глазами в портрет и, помнится, был страшно разочарован. И это отец моего друга Альбера?

Тогда я еще не знал, что такое антропометрический портрет и какая бандитская физиономия получается даже у самого честного человека. Воротничка на нем не было. Из распахнутой на шее рубашки торчал кадык. Лицо какое-то все перекошенное, особенно кривым казался нос. Можно было подумать, что он неделю не брился, и глаза под густыми черными бровями глядели мрачно.

Я увязался за толпой. Меня несло, как поплавок. Как всегда один, руки в карманах коротких штанишек, в распахнутом ратновом пальто с позолоченными пуговицами, я то забегал вперед, то останавливался, глазел на прохожих, на витрины, иногда наподдавал ногой камень или комок бумаги, но все время неотступно думал об Альбере.

Отец, вероятно, в парикмахерской: когда он не выезжал в воскресенье на ярмарку или рынок, то никогда не упускал случая туда зайти. В церковь он пойдет к поздней обедне, начинавшейся в половине двенадцатого, и за обедом от него будет пахнуть бриллиантином.

Казалось, вот-вот пойдет дождь. Зашлепали крупные капли; они словно бы падали не с неба над городом, их будто несло откуда-то издалека, с моря. Но, едва разрисовав булыжник темными пятнами, дождь перестал.

В раковине играл военный оркестр, уличные мальчишки, расталкивая взрослых, гонялись между стульями.

Как всегда по воскресеньям, к обеду подали курицу. Теперь я уверен, что отец после обедни заходил в кафе выпить аперитив: от его усов пахло по-особенному - спиртным и сладким.

– Несчастная женщина, сколько ей пришлось перестрадать...- вздыхала матушка, разрезав курицу и выкладывая куски на тарелку.- По-твоему, он мог спрятаться здесь?

– Его видели в Гавре!
– вмешалась успевшая прочитать газету тетя Валери.
– Представляете, если бы я еще жила одна в своем доме и такой вот тип рыскал вокруг Сен-Никола... Что ему стоило меня прикокнуть!

Я метнул взгляд на тетю Валери; при мысли, что такое могло случиться, меня на миг захлестнула радость. Она это почувствовала и раздавила меня взглядом. Когда она на кого-нибудь так глядела, казалось, она и в самом деле давит клопа.

– И все же я убеждена, что такие люди не ответственны в полной мере за свои поступки, - пробормотала матушка.
– Ну, сами посудите, тетя... Статочное ли дело, чтобы девятнадцатилетний юноша подкладывал родителям бомбу под кровать?

Матушка сожалела, что заговорила об этом при мне, но было уже поздно.

– Эти книжки задурили ему голову... Или же он больной... Я его помню... Помню еще, как он приезжал на побывку, когда проходил военную службу...

А я смотрел. И слушал.

– Но как получилось, - спросила тетя, - что ни отец, ни мать не пострадали?

– Бомба была замедленного действия. Он ее смастерил из пустой жестянки из-под зеленого горошка... Самое любопытное, что стена рухнула, а кровать осталась цела... Но отец его все-таки от этого умер, с горя...

Папа делал знаки, чтобы при мне таких вещей не рассказывали. Ставни в лавке не закрыли: в кухне было бы слишком темно; но дверь была на запоре, дощечка "закрыто" подвешена на двух медных цепочках.

Можно бы воспользоваться этим и выйти прогуляться. Не часто, но случалось, что мы гуляли вдоль канала, а на обратном пути заходили посидеть и выпить чего-нибудь в театральном кафе, где по воскресеньям, особенно к вечеру, пахло сигарами и играла музыка.