На меня пахнуло отдаленной уже и смутной младенческой порой, когда всякий раз, открывая глаза, я видел перед собой лицо матушки,- той порою, когда мы были всегда вместе, неразлучны, будто остального мира вовсе не существовало.

– Жером!
– позвала она, тоже увидев в зеркале, что я проснулся и гляжу на нее.- Так ты и будешь лежать? Ну и лентяй...

И вдруг я вспомнил: тети нет дома! Вот она, радость, которую я еще накануне вечером, засыпая, предвкушал. Она, видимо, встала спозаранок, и отец с помощью Урбена подсадил ее в фургон, чтобы везти в Кап, где она собиралась повидаться с адвокатом.

– Который час?

– Уже восемь...

Как же так? Матушке давно следовало быть одетой и стоять за прилавком.

– Я попросила прийти тетю Фольен... А мы с тобой займемся покупками. Быстрей одевайся!..

Уверен, что и матушка тоже радовалась. Мы могли разговаривать, не понижая голоса, свободно двигаться, не опасаясь появления огромной туши тети Валери, которая вечно загораживала всем дорогу и волочила ноги-тумбы, как каторжник пушечное ядро.

– Что мне надеть?

– Идет дождь. Можешь надеть новый костюм, только возьми плащ...

Я напялил неуклюжий темно-синий суконный плащ с капюшоном, то и дело налезавшим мне на глаза, и с прорезью на боку, чтобы можно было просовывать руку, за которую меня держала матушка.

Любая мелочь этого чудесного дня доставляла мне такое удовольствие, что и сейчас все подробности еще живы в моей памяти, включая "четыре литра виноградного уксуса".

Обычно мы заказывали продукты на целый месяц у Эврара оптово-розничная торговля бакалеей. У матушки на листке бумаги было перечислено все, что нам требовалось. Продавщица - мадемуазель Жанна-записывала за ней в книгу заказов.

– Два килограмма кофе... Четыре литра виноградного уксуса...
– самым естественным тоном продиктовала матушка.

И я до сих пор слышу, как старая дева, сложив губы трубочкой, произносит, выделяя каждый слог и смакуя букву "р":

– Че-ты-ре-ли-тра-ви-но-град-но-го-ук-су-са... Еще что-нибудь, мадам Лекер?

Если я об этом упоминаю, то лишь в доказательство того, что ничто от меня не ускользало. А между тем весь день у меня не выходил из головы Альбер. Не знаю, так ли это со всеми? Что касается меня, то я и сейчас сохранил способность двигаться, действовать, разговаривать, смотреть и в то же время неотрывно думать о чем-то своем. Может быть, в ту минуту я и не обратил внимания на эти "четыре литра виноградного уксуса" и, не отдавая себе отчета, подмигнул матушке. Но прошли годы, а воспоминание осталось, я и сейчас слышу голос мадемуазель Жанны и вижу ее вытянутую вперед мордочку...

Я мог бы в точности восстановить весь наш маршрут по городу под безостановочно сыплющим мелким холодным дождем, рассказать о леденцах, которыми угощали меня лавочницы, зачерпнув конфеты из вазы, о мокрых следах на кафельных плитах.

В тот день я испытывал какую-то особую нежность к матушке и время от времени украдкой глядел на ее странно моложавое, почти детское лицо.

Кто об этом заговорил? Право, даже не знаю. Было это за несколько дней перед тем. И не в присутствии матушки. Может, мадемуазель Фольен?

Могу лишь поручиться, что передаю весь разговор слово в слово, так как часто потом себе его повторял. Видимо, тетя Валери спросила, имея в виду мою умершую сестричку:

– А что у нее было?

И кто-то, либо мадемуазель Фольен, либо отец, ответил:

– После Жерома у нее было подорвано здоровье... Подумайте, он весил при рождении почти пять кило!.. Это искалечило ее на всю жизнь...

Я не понял, но слова были сказаны: матушка осталась искалечена на всю жизнь, искалечена из-за меня...

– Скажи, мамочка, тетя Валери долго еще пробудет у нас?

– Не знаю...

– Может, она будет жить у нас всегда?

– Надеюсь, что нет...

– Тогда почему ты не скажешь ей, чтоб она уехала? Мы шли по улице. Матушка держала меня за руку. Она слегка меня дернула и шикнула:

– Ш-ш!..

Но, пройдя немного - матушка держала зонт перед нами наклонно, - я все-таки не вытерпел:

– Она ведь нарочно раздавила моих зверей... Знаешь, мам... Когда подъедет фургон и она станет сходить... Знаешь, чего бы я хотел?.. Чтоб она поскользнулась на подножке... Она шмякнется на мостовую, как переспелая груша, подойдут, а осталась одна каша...

– Сейчас же замолчи, Жером!

Я был слишком взвинчен. Для меня не было большей радости, как раз в месяц отправляться с матушкой за покупками и заходить в магазины. Почти всюду меня чем-нибудь да угощали, и мои карманы оттопыривались от сладостей и шоколада.

Матушка так и подскочила, когда я ни с того ни с сего вдруг с важностью заявил:

– Отец Альбера прячется у мадам Рамбюр. Она резко повернула ко мне лицо, и моя кисть дернулась книзу.

– Кто тебе сказал?

– Никто.