Несчастный старик чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным.

— Садитесь, Гассен. Вот все ваши вещи, кроме револьвера, разумеется. Исполнили свой обет? В голове прояснилось?

Комиссар сел напротив и уперся локтями в колени, а старик, согнувшись пополам, стал вдевать в ботинки шнурки.

— Заметьте, я вам ни в чем не мешал. Дал возможность ходить куда вздумается и пить мертвую. Ну, да ладно! Сейчас вы оденетесь. Вы меня слушаете?

Гассен поднял голову, и Мегрэ понял, что наклонился он, скорее всего, просто чтобы скрыть шутовскую ухмылку.

— Почему вы хотели убить Дюкро?

Ухмылка исчезла. Лицо старого речника, изрезанное морщинами, дышало безмятежным покоем.

— Я еще никого не убил.

Это были его первые слова, дошедшие до слуха Мегрэ: раньше в присутствии комиссара старик всегда молчал. Сейчас он говорил не спеша, глухо, по всей вероятности, своим обычным голосом.

— Знаю. Но ведь вы собираетесь его убить?

— Может, кого и порешу.

— Дюкро?

— Может, его, может, кого другого.

Было видно, что он не пьян, но выпить все же успел или еще сохранял в крови остатки недавних возлияний.

В последние дни он был неестественно озлоблен, сейчас слишком уж спокоен.

— Для чего вы купили оружие?

— А для чего вы торчите в Шарантоне?

— Не вижу, какая тут связь.

— А то!

Мегрэ на мгновение замолчал. Умопомрачительная краткость ответа произвела на него сильное впечатление; старик добавил:

— Да к тому же вас-то все это не касается. Старик подобрал второй шнурок, снова согнулся пополам и начал шнуровать другой башмак. Мегрэ приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова из речи старика — звуки так и вязли в его спутанной бороде. Может, он просто морочил Мегрэ голову? А может, это был обычный монолог пьяницы?

— Лет десять назад в Шалоне владелец «Баклана» прибежал к одному доктору. Звали его Луи. Не доктора, а хозяина «Баклана». Он с ума сходил от радости и нетерпения: его жена должна была родить!

Стены камеры то и дело подрагивали — мимо проходили трамваи; в соседней лавке звонил колокольчик, хлопала дверь.

— Ребенка-то ждали, почитай, лет восемь. Луи отдал бы за него все, что успел скопить. И вот он, значит, нашел доктора, такого низенького, чернявого, очкастого — я его знавал. Луи сказал, что боится, как бы роды не начались где-нибудь в деревне, у черта на рогах, и потому решил ждать в Шалоне сколько будет нужно.

Гассен выпрямился — от сидения внаклонку кровь прилила у него к голове.

— Прошла неделя. Доктор приходил каждый вечер.

Наконец часов в пять дня у жены начались схватки. Луи места себе не находил. Слонялся то по палубе, то по набережной. Потом прямо-таки повис на дверном звонке доктора и чуть не силой привез того на баржу. Доктор клялся, что все идет нормально, лучше некуда, и что-де достаточно предупредить его в последнюю минуту.

Гассен говорил монотонно, словно читал молитву.

— Вы не знаете это место? У меня-то этот дом так и стоит перед глазами — большой, новый, окна огромные.

В тот вечер в окнах горел яркий свет — у доктора были гости. Сам-то он был красивый, усы подвитые, весь духами пропах! Два раза он пришел, только позвали: несло от него бургундским, потом ликерами. Пробубнил:

— Прекрасно, прекрасно… — и скорей домой.

Жена Луи заходилась криком, сам он совсем обезумел, рыдал до слез — до смерти перепугался. Старуха с соседней баржи божилась, что роды идут неладно.

В полночь Луи снова побежал к врачу. Там ему сказали, что, мол, доктор сейчас придет.

В половине первого опять туда. Дом аж дрожит от музыки.

А жена Луи кричит уже так, что прохожие на набережной останавливаются.

Наконец гости разошлись, и доктор явился — не то чтобы совсем пьяный, но и не больно в себе. Снял пиджак, засучил рукава. Посмотрел роженицу, взял щипцы.

Возился, возился… Потом говорит:

— Придется раздробить ребенку головку!

— Нет, нет, только не это! — кричит Луи.

— Хотите, чтоб я спас мать?

Доктор на глазах засыпал, ничего не мог с собой поделать, язык у него заплетался. Через час жена Луи больше не кричала и не двигалась.

Гассен посмотрел Мегрэ в глаза и закончил:

— Луи его убил.

— Врача?

— Всадил ему пулю в голову, потом еще одну в живот.

Потом убил себя. Судно через три месяца продали с торгов.

Старик замолчал, разглядывая угол топчана.

Почему он так усмехается? Уж лучше был бы мертвецки пьян и обозлен, как все эти дни.