Музыку было слышно аж со шлюза. А речники так и оставались при параде. Одним словом, полоумная, похоже, в конце концов уснула; зато сегодня утром, едва рассвело, она уже бродила босиком туда-сюда, как кошка, когда у нее отберут котят. Сколько людей перебудила: часа два назад вы бы во всех люках увидели пары в одних рубашках. Но никто ей так и не сказал, где старик. Думаю, так оно и лучше. Потом какая-то женщина отвела ее на «Золотое руно», они и сейчас там — завтракают вдвоем. Глядите! Вон из камбузной трубы повалил дым.

Теперь дымило большинстве судов, разнося вокруг аромат горячего кофе.

— Продолжай наблюдение, — распорядился Мегрэ.

Он не сел снова в такси, а вошел в танцзал, дверь которого была открыта. Хозяйка обрызгивала водой дощатую площадку, готовясь ее подмести.

— Он наверху? — спросил комиссар.

— Кажется, встал: я слышала шаги.

Мегрэ поднялся на несколько ступенек и прислушался. Там и вправду кто-то ходил. Потом открылась дверь, высунулся Гассен с намыленным лицом, посмотрел, пожал плечами и вернулся к себе.

Большой, с двумя флигелями и обширным двором, загородный дом Дюкро в Самуа был отделен от Сены бечевником.

Когда подъехало такси, Дюкро уже ждал у ворот. Он был в своем обычном синем костюме речника, на голове — новая фуражка.

— Отошлите машину, домой вас отвезут на моей.

Он подождал, пока комиссар расплатится, почему-то собственноручно запер калитку, сунул ключ в карман и окликнул шофера, который в глубине дома мыл из шланга серую машину.

— Эдгар! Никого не впускай, а если увидишь, что кто-то шляется около дома, сразу меня предупреди.

Потом пристально посмотрел на Мегрэ и спросил:

— Где он?

— Одевается.

— А как Алина? С ней все в порядке?

— Она его искала. Сейчас у нее там соседка.

— Хотите перекусить? Обед будет не раньше часа.

— Спасибо, нет.

— Стаканчик?

— Нет, сейчас не надо.

Дюкро остался стоять во дворе. Оглядел дом и, указав концом трости на одно из окон, заметил:

— Моя старуха еще не оделась. А молодые — слышите? — уже ругаются.

И в самом деле, из открытых окон комнаты на втором этаже доносились довольно громкие голоса.

— Огород у нас за домом, там еще остались старые конюшни. Дом слева принадлежит одному крупному издателю, а справа живут какие-то англичане.

Все пространство между Сеной и лесом Фонтенбло занимали дачи и виллы. С соседнего участка, примыкавшего прямо к саду Дюкро, доносился глухой стук теннисных мячей. На краю лужайки в качалке отдыхала старая дама в белом.

— Вы в самом деле не хотите выпить?

Дюкро казался не в своей тарелке, словно не знал, что ему делать с гостем. Он был небрит, веки устало опущены.

— Вот так-то! Здесь мы проводим воскресные дни, — он сказал это так, словно вздохнул. — Представляете, что за жизнь!

Вокруг все было спокойно; резкими пятнами чередовались свет и тень; сквозь листву вьющихся роз белели стены, землю покрывали ровные крупинки гравия. За оградой неторопливо текла Сена, ее поверхность бороздили лодки. По бечевнику разъезжали верховые.

Показывая гостю усадьбу, Дюкро повел его в огород.

По грядке салата бродил павлин. Дюкро, ворча, кивнул на него:

— Фантазия дочери. Думает, это самый шик. Хотела завести еще лебедей, да у нас нет воды.

Внезапно, посмотрев Мегрэ в глаза, он спросил:

— Ну, так как, остаетесь при своем мнении?

Вопрос был неслучаен. Дюкро давно, во всяком случае, еще накануне обмозговал его и теперь не мог думать ни о чем другом. Оттого-то он и был мрачен — вопрос имел для него первостепенное значение.

Мегрэ посасывал трубку, провожая взглядом кольца дыма, уходившие вверх и таявшие в прозрачном воздухе.

— Я расстаюсь с полицией в среду.

— Знаю.

Они отлично понимали друг друга, только виду не показывали. Не случайно же Дюкро сам запер калитку и тем более не случайно прогуливался с Мегрэ по усадьбе.

— Вам этого недостаточно? — спросил комиссар так тихо, так отстраненно, что можно было усомниться, сказал ли он что-нибудь вообще.

Вдруг Дюкро остановился и принялся старательно рыхлить маленькими граблями землю вокруг смородиновых кустов. Когда он поднял голову, выражение лица его разительно изменилось: в одно мгновение с него слетела маска, а перед комиссаром предстал совсем другой человек — не на шутку встревоженный, растерянный. Но этим дело и ограничилось. Лицо опять застыло, губы покривились в злой усмешке. На гостя он больше не смотрел только оглядывал все вокруг: небо, окна большого белого дома, грядки.