Птица умирает, но ее перья продолжают жить, и красота их не теряется, не блекнет - перья отвергают гниение. Рани любил их - гордость и надежда служили им защитой. В тонких полых роговых стержнях и нежном пухе он различал загадочные письмена. Уверенный, что его никто не видит, он раскладывал перед собой и этот невесомый пух, и листья редкостных деревьев, и необычные сверкающие камни, если удавалось их найти. И часто приговаривал при этом: "О! Получилось! Как раз то, что я искал".

Или же, огорченный скудностью форм и бедностью цветовой гаммы леса, высокого леса без окон и дверей, он принимался рассматривать небо. Как рассматривают старинный, готовый рассыпаться документ, который почти невозможно расшифровать.

"У меня столько времени - куда спешить?" - размышлял Рани.

Если оказаться там, наверху, за тревожным мраком неба, что Услышишь тихое мяуканье, биенье сердца человека, затерявшегося среди деревьев? Как распознать дорогу в небо, где нет ни "право", ни "лево", ни "раньше", ни "потом", одна лишь бездна? И нет поводыря, и нет опоры, есть головокружение, потеря чувств...

Что мечтал найти он в камешках, упавших с неба, в валунах, лежащих на земле? Что вызывало в нем желание вскрыть себе живот, дабы узнать тайну собственного тела?

"Стану ли я когда-нибудь не столь уродлив, как сейчас?"

Да, именно этот вопрос толкал Рани на поиски, и он лишь удивлялся, почему не понял сути раньше. Будто его собственные руки так ничего и не сказали ему, когда он ощупывал и ощупывал изуродованное лицо.

Он полюбил змей - свиваясь и распрямляясь, они полагались только на себя и всегда держали наготове в пасти смерть.

Рани захотелось увидеть свое племя. Прячась в чаще, он умел оставаться невидимым даже для чужаков, скрывать блеск глаз и запах кожи - то, чем мы всегда невольно выдаем себя. Устроившись в темном травяном логове, он наблюдал за костром, который люди разожгли, чтобы отпугивать диких зверей, и думал: "Сегодня огонь разводил Гули-Я, узнаю его манеру. Но что мне до того?"

Наблюдая передвижения соплеменников, готовящихся ко сну, размышлял: "Что вы хотите от меня, люди моего бывшего племени? Жирные или худые мужчины, женские груди, животы, ноги, что вы хотите от меня? Зачем воплощаетесь в различные формы - вы, ставшие для меня сейчас не более чем тошнотворными воспоминаниями?"

И он обкрадывал своих бывших соплеменников, чтобы сделать приношения деревьям и камням, всему, что не было осквернено произнесенным словом. Однажды ночью, замаскировав лицо лианами и листьями, он проник в палатку Яры, чтобы похитить ее зеркало. Другой ночью, пьяный от чичи {Чича - в Южной Америке крепкий напиток из кукурузы. (Примеч. ред.)}, он решил опоить дерево, которое любил больше других, а потом, устыдившись, пожертвовал дереву два собственных пальца, которые сам же и откусил.

Когда кровь остановилась, Рани стал лучше понимать, что с ним происходит: "Выходит, до сих пор я не был таким уж уродом!"

Он рассматривал свою изувеченную руку, сравнивал ее с другой, которая теперь казалась ему очень красивой. Забыв об охранительном запрете глядеть на собственное отражение, он подолгу изучал себя в зеркальце, украденном у Яры, в безжалостном свете близкого костра. И понял: лицо осталось таким же, каким оно запечатлелось в глазах ужаснувшихся соплеменников.

Отныне Рани питался только корешками растений. Какая-то неведомая сила, неторопливая и жестокая, постепенно овладевала им. Поначалу текучая, потом вязкая и тяжелая, она заполнила злобой все его тело, от головы до пальцев ног.

И если бы только вкус к кровавой резне... Все было гораздо хуже.

Подняв вверх правую руку, на которой не хватало двух пальцев, Обожженное Лицо встал посреди племени и, разлепив изуродованные губы, прокричал сохранившим ясность голосом:

– Я вернулся! Убирайтесь отсюда!

Индейцы замерли вокруг него. Человек, собравшийся рубить дерево, так и застыл с поднятым топором. Двое-трое мужчин решили было пронзить стрелами сердце Рани, но, даже не успев прицелиться, поняли, что из их рук вытекла вся сила.

Девушки и женщины племени против воли потянулись к Рани, они тащились, ползли и припадали к ногам Обожженного Лица, царапая их ногтями то ли от желания, то ли из отчаяния. Одна, что толкла маис на кухне, шла со ступкой в руках, другая оторвалась от возлюбленного - все приближались, влекомые неодолимой силой, и издали было видно, как их пробирает дрожь, все приближались к лицу, отвратительность которого достигла высших пределов ужасного. Каждые три-четыре шага они пытались ухватиться за стволы или корни деревьев, чтобы остановить это неумолимое движение, но тщетно. Яра затерялась среди прочих.

Индеец повторил:

– Убирайтесь!

И только тогда люди нашли в себе силы убежать.

Рани остался среди палаток, еды, стрел, среди множества вещей, которые мало-помалу стали ощущать, что у них появился новый хозяин. И поскольку теперь наконец все стало хорошо, вокруг тысячекратно одинокого индейца начала сворачиваться Змейка-дней-которые-нам-остается-прожить.

ДЕВУШКА С ГОЛОСОМ СКРИПКИ

La jeune fille a la voix de violon

Была девушка, похожая на всех остальных, только глаза у нее были, пожалуй, чуть больше распахнуты, чем у других, да и то на такую малость, что и замечать не стоило.