– А как вы, человек рациональный, цивилизованный и готовый на сопереживание, посоветуете нам с ними поступать?

– Вешать за ноги, кастрировать, а там пусть себе истекают кровью, пока не сдохнут. И без всякого суда.

– И в вашем понимании это будет конституционно?

– Может, и нет. Зато это остановит детскую порнографию и терроризм. Джейк, ты собираешься есть свой сандвич?

– Нет.

Гарри Рекс снял фольгу с ветчины и сыра.

– Держись подальше от номера первого, Карлен Мэлоун. Она из тех Мэлоунов, что живут у озера. Ненавидит черных. Опаснее змеи.

– Я бы с удовольствием держался подальше от всего этого жюри. – Джейк по-прежнему не отводил взгляда от карточек.

– Нам ужасно не повезло с жеребьевкой.

– А что скажешь ты, Ро-арк?

Гарри Рекс быстро сглотнул и раскрыл рот:

– Думаю, нам стоит согласиться с тем, что он виновен, и бежать отсюда. Бежать, как собака, которую высекли.

– Дальше может быть и хуже, – смогла наконец ответить на вопрос Джейка Эллен.

Гарри Рекс принужденно рассмеялся:

– Хуже! Хуже могло бы быть только в том случае, если бы первые три ряда были заняты парнями в балахонах, островерхих колпаках и масках.

– Гарри Рекс, тебе все же лучше заткнуться.

– Я просто пытаюсь помочь. А картошку жареную будешь?

– Нет. Набей себе ею рот и жуй – долго и тщательно.

– По-моему, относительно некоторых женщин ты ошибаешься, Джейк. Я бы скорее согласилась с Люсьеном. В целом женщины более расположены к сочувствию. Ведь насилуют-то нас.

– Тут мне возразить нечего, – признал Гарри Рекс.

– Хорошо, спасибо. Нет ли среди этих дам какой-нибудь твоей бывшей клиентки, готовой, возможно, сделать для тебя все, если ты только подмигнешь ей?

Эллен хихикнула:

– Думаю, это номер двадцать девять. Рост – пять футов, а весом не меньше четырехсот фунтов.

– Очень смешно. – Гарри Рекс вытер губы салфеткой. – Номер семьдесят четыре. Но она уже слишком стара. Забудьте об этом.

В два часа раздался стук судейского молотка, и в зале наступила тишина.

– Обвинение может задавать свои вопросы жюри, – объявил Нуз.

Блистательный окружной прокурор медленно поднялся со своего места и с достоинством подошел к барьеру, проницательным взором оглядывая обе половины зала. Прекрасно зная, что художники в данный момент трудятся своими карандашами в блокнотах, Бакли на несколько секунд застыл в простои и благородной позе. Послав жюри искреннюю улыбку, назвал свое имя. Перед будущими присяжными стоял народный защитник, чей клиент – штат Миссисипи. Вот уже девять лет он находится в этой должности, и для него это высокая честь, которой он обязан замечательным людям округа Форд. Прокурор распростер руки, как бы желая обнять ими этих замечательных людей, присутствующих сейчас здесь и избравших его своим представителем. Он благодарит всех и надеется, что сумеет их защитить.

Да, сейчас он неспокоен и напуган. Тысячи судеб прошли мимо него, но на каждом процессе он испытывал чувство страха. Да-да, страха, и ему нисколько не стыдно в этом признаться. Страха перед той ужасной ответственностью, которую люди возложили на его плечи, наделив правом отправлять человека в тюрьму, а то и на смерть – ради безопасности других. Страха от мысли, что не сможет вдруг должным образом защитить интересы своего клиента – людей, проживающих в этом великом штате.

Всю эту чушь Джейку уже неоднократно приходилось слышать и раньше. Он выучил ее наизусть. Славный парень Бакли, защитник интересов государства, вместе с народом борющийся за справедливость, за спасение общества. Он был неплохим, даже одаренным оратором, который мог чуть ли не осанну петь присяжным или разговаривать с ними, как добрый дедушка говорит со своими внуками. А в следующее мгновение он принимался гневно бичевать пороки и закатывал такую проповедь, которой позавидовал бы любой черный священник. Еще через секунду во взрыве красноречия он уже убеждал присяжных в том, что стабильность общества, да что там – будущее всей человеческой расы зависит лишь от способности жюри вынести обвинительный приговор. С особым блеском Бакли выступал на больших процессах, а этот был просто самым громким во всей его деятельности. Говорил прокурор без всяких записей, держа весь зал в напряжении, представая в собственных глазах жертвой чудовищной несправедливости, другом и наставником жюри, которое с его помощью обязательно отыщет правду и покарает злодея за его бесчеловечные преступления.

Через десять минут Джейк почувствовал, что с него довольно. С выражением отчаяния в глазах он поднялся из-за стола:

– Ваша честь, я протестую. Мистер Бакли не занимается отбором присяжных. Я не совсем точно представляю себе, что он сейчас делает, но это не опрос жюри.

– Принято! – крикнул Нуз в микрофон. – Если у вас нет вопросов к жюри, мистер Бакли, займите свое место.

– Прошу прощения, ваша честь, – неловко проговорил Бакли, делая вид, что смертельно обижен.

Итак, первым кровь решил пролить Джейк.

Бакли взял в руки блокнот и обрушил на кандидатов лавину вопросов. Приходилось ли кому-либо выступать в качестве присяжного ранее? Поднялось несколько рук. В гражданском или уголовном деле? Голосовали ли вы за осуждение обвиняемого или за его оправдание? Сколько лет назад? Был ли обвиняемый чернокожим? Белым? А жертва? Приходилось ли кому-либо подвергаться насилию? Еще несколько рук. Когда? Где? Как поступили с преступником? Нет ли среди членов ваших семей тех, кому бы предъявлялись обвинения в совершении преступлений? Осужденных? Находящихся под следствием? Есть ли у вас друзья или, может быть, родственники, работающие в сфере охраны законов и правопорядка? Кто? Где?

В течение трех часов Бакли походил на хирурга во время сложнейшей операции. Он был недостижим. Стало ясно, что к процессу он готовился основательно. Прокурор задавал такие вопросы, о которых даже мысль не приходила Джейку в голову. Прозвучало все то, что Джейк намеревался спросить сам. Бакли деликатно извлекал из кандидатов тончайшие оттенки их мыслей и чувств. В соответствующие моменты он позволял себе какую-нибудь безобидную шутку, чтобы смехом ослабить царившую в зале напряженную атмосферу. Он управлял присутствовавшими, как кукольник своими марионетками, и когда в пять часов пополудни Нуз остановил его, прокурор еще только набирал силу. Он смог бы говорить до утра.