– Ты права, – кивнул Рой. – Мне кажется, это знамение нашего времени. Жестокость, жестокость и еще раз жестокость. Как бы то ни было, зрители очень рассердились, и вряд ли хозяева ярмарки разрешат показывать такое впредь.

– Может, нам пожаловаться?

– А что толку?

– Вот, все вы так говорите. Никому не хватает смелости напрямик высказать все, что он думает. И ты ничем не лучше других. Бэлфур тобой помыкает, а ты перед ним мечешь бисер: что вы, мистер Бэлфур, я вовсе не претендую на оплату сверхурочных. Я просто случайно задержался на работе. Я с удовольствием повременю с отпуском, лишь бы вам было удобно. Вы хотите, чтобы я поработал в субботу? О чем разговор! Не беспокойтесь обо мне, мистер Бэлфур, я всего лишь младший клерк, можете делать со мной все, что вам заблагорассудится. Я не стану возражать, потому что люблю свою профессию.

Рой напрягся, в душе поднялась горечь. Опять, подумал он. Даже в отпуске нет покоя. Черт побери, ведь это она предложила идти на ярмарку, а теперь упрекает меня за Панча и Джуди!

Рой молчал. Он давно приучил себя не спорить с женой. Пусть выплеснет, что у нее накипело. Глядишь, утром и не вспомнит.

– Так вот, мы будем жаловаться. – Лиз прижалась к нему, но только потому (и он знал это), что озябла. – Утром пойдешь туда, разыщешь кукловода и скажешь, что спектакль отвратителен. Что на нем не только детям страшно, но и родителям.

– Хорошо, – вздохнул он. – Но ведь ты только что сказала, что там ноги нашей не будет.

– Нашей – не будет. Моей и Ровены. А ты после завтрака пойдешь и выскажешь им все, что мы думаем. Скажи, что у них очень дурной вкус, если они показывают такие гадости.

Рой отвернулся к стене. Как всегда, ему отвели роль мальчика на побегушках. Ладно, завтра он что-нибудь придумает, а сейчас пора спать.

Но заснуть оказалось совсем не просто.

Утром во вторник шел сильный дождь. В наползающем с моря тумане невозможно было разглядеть даже волнорез в четверти мили от пансионата. Был час прилива. Казалось, сумрачным водам и еще более сумрачному небу передалось настроение дня, которому очень не хотелось просыпаться.

В столовой маленькой гостиницы стояла атмосфера подавленности. Постояльцы за девятью столами анемично жевали тосты с мармеладом, нацеживали в чашки кофе и чай. Короче говоря, всеми способами убивали время. А время растянулось до бесконечности. Это чувствовали даже дети, понимавшие, что сегодня не будет ни купания, ни замков из песка.

– Мама, а мы пойдем на ярмарку? – нарушил молчание мальчишеский голос.

– Посмотрим, – неохотно отозвалась женщина. – Сначала погуляем по городу. Может, распогодится.

Дождь хлестнул по стеклам, словно желая разрушить даже эту слабую надежду, и снова над столами повисла угрюмая тишина. Всем хотелось остаться в пансионате, но никто не говорил об этом вслух. Только про себя.

– А что если съездить куда-нибудь подальше от моря? – Допив третью чашку кофе. Рой полез в карман за сигаретами. – Возможно, дожди идут только над побережьем.

– Возможно. – Лиз пристально смотрела на дочь – за завтраком Ровена вела себя на удивление смирно. Она выглядела усталой – видимо, потому, что ее вчера поздно уложили спать. – Но сначала… Впрочем, ты знаешь, что надо сделать сначала.

– Ну, если настаиваешь…

– Настаиваю.

– Хорошо. Но спешить некуда, день будет долгим.

Ровена напряженно всматривалась в лица родителей.

– Ялмалка… Ялмалка…

Лиз не удержалась от резкого тона:

– Сегодня ярмарки не будет! – “И никогда не будет!” – говорили ее глаза.

– Я хочу Панча и Джуди! Я хочу Панча и Джуди!

Родители обмерли, потрясение глядя друг на друга.

– Нет, доченька, – Рой погладил Ровену по ореховым волосам. – Все, спектаклей больше не будет. – ОТКРОВЕННАЯ ЛОЖЬ. ОН ТЕРПЕТЬ НЕ МОГ ОТКРОВЕННОЙ ЛЖИ.

– Не будет, – подтвердила Лиз. И бросила мужу: – Ты позаботишься об этом.

Рой глубоко затянулся. До чего же, все-таки, она любит нянчиться со своими идеями-фикс. Причем с таким видом, будто во всем виноват муж.

Он поднялся, едва не уронив стул.

– Ладно, я пошел. Раньше уйду, раньше приду.

Он надел анорак, поднял капюшон и вышел на избиваемый дождем Променад.

“Ну и погодка! Хуже не придумаешь. Впрочем, может, оно и к лучшему. Выдайся день солнечным, и устроители ярмарки неплохо погрели бы руки”.

К автомобильчикам с резиновыми бамперами и каруселям выстроились длинные очереди фигур в плащах и непромокаемых накидках. Под ногами чавкала грязь, хлюпала вода. Искусственное веселье, принужденная радость. Но как иначе, ведь грусть в нерабочую неделю – непозволительная роскошь. Про себя каждый мечтал об уюте, только дети радовались возможности накататься вдоволь.

Рой пробрался сквозь толпу и напрямик – через зверинец – направился к театру. Лев и горилла укрылись в закутах, слон понуро стоял посреди клетки. Роя удивило, что за доступ к животным не берут плату, но тут же понял почему: они привлекают на ярмарку народ, а дети и атмосфера праздника делают все остальное. Если каждый посетитель раскошелится хотя бы на двадцать пенсов, устроители ярмарки не останутся внакладе.