Меня разбирало нетерпение. Прошло уже четверть часа сверх назначенного времени. Я встал и принялся рассматривать папки с делами, лежавшие на столе, картину, висевшую над камином, выстроившиеся на полках книги. Затем я подошел к окнам — высоким и широким, с настежь распахнутыми ставнями. Напряженно прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, я посмотрел в окно: внизу лежал сад, совсем безлюдный в этот сумрачный дождливый летний день. Вдали, за садом, виднелась река.

Внезапно я услышал торопливые шаги, и в комнату вошел Гетлиф. Вид его немало удивил меня. На фотографии он выглядел крупным, бесстрастным и суровым. На самом же деле это был суетливый, невысокого роста человек, казавшийся еще ниже из-за привычки ходить, не поднимая ног. Он явно торопился и вошел запыхавшись, слегка оттопырив нижнюю губу в любезной улыбке, придававшей его лицу веселое и в то же время какое-то робкое выражение. Почти вплотную подойдя ко мне, он уставился на меня темно-карими живыми глазами.

— Можете не говорить мне, кто вы, — произнес он слегка скрипучим, прерывающимся от одышки голосом. — Вы Эллис…

Я поправил его. И Гетлиф с молниеносной быстротой воскликнул:

— Вы — Элиот! — Затем тоном упрека, как будто в ошибке был повинен я, он повторил: — Ну конечно, вы — Элиот!

Гетлиф сел в кресло, закурил трубку, широко улыбнулся и выпустил изо рта облачко дыма. Затем он сказал несколько ничего не значащих дружелюбных фраз об Идене и снова уставился на меня немигающим взглядом. Наши глаза встретились.

— Итак, вы хотите поступить к нам? — спросил Гетлиф.

Я ответил, что таково мое желание.

— Вряд ли нужно говорить вам, Элиот, что мне приходится без конца отказывать стажерам, желающим поступить ко мне. Увы, это расплата за высокую репутацию нашей фирмы. Не подумайте, что я хвастаюсь. Профессия, которую мы с вами избрали, не очень верная, Элиот! Иногда я думаю, не лучше ли было бы перейти на государственную службу, стать помощником заместителя министра, к пятидесяти пяти дослужиться до жалованья в две тысячи фунтов в год и со временем удостоиться звания Икс-Игрек-Зет.

Я еще не знал тогда, что Гетлиф любит говорить обиняками, и не сразу догадался, что он имеет в виду звание, связанное с получением определенных орденов.

— Но, конечно, у многих дела идут хуже нашего. Люди, естественно, говорят о том, что у нас от клиентов отбою нет. Так вот я хочу, чтобы вы запомнили, Элиот, что за один только прошлый год я отказал десяти молодым людям, желавшим поступить ко мне в стажеры. Было бы просто непорядочно брать их, когда нет времени ими заниматься и дать им то, что положено. Надеюсь, вы всегда будете помнить это.

Теперь у Гетлифа был вид человека, взвалившего на себя огромную ответственность, — государственного мужа, преисполненного чувства морального долга. Лицо у него стало суровое, как на фотографии. Он упивался собственной серьезностью и прямодушием, хотя, конечно, сильно преувеличил число стажеров, которым отказал. Помолчав немного, он заговорил снова:

— Так вот, Элиот, я хочу, чтобы вы поняли, насколько мне сложно принять вас. Но я все же приму. Такой уж у меня принцип — поддерживать молодых людей вроде вас, которые, не имея ничего, кроме светлой головы, прокладывают себе дорогу в жизни. Да, для меня это вопрос принципа!

И, как-то смущенно хмыкнув, он добавил:

— Кроме того, это заставляет подтягиваться всех остальных!

И он широко осклабился; настроение его и выражение лица сразу изменились. Казалось, он готов высмеивать все и вся.

— Итак, я принимаю вас, — заключил Гетлиф, глядя на меня в упор и снова становясь серьезным и важным. — Если, конечно, наш клерк сумеет найти для вас место. Принимаю в виде исключения.

— Я вам очень признателен, — промолвил я.

Я знал, что сразу же после опубликования результатов выпускных экзаменов Гетлиф настойчиво просил Идена, чтобы тот рекомендовал мне поступить в его контору. Однако, сказав Гетлифу, что я очень признателен, я не погрешил против истины: он и в самом деле сумел внушить мне это чувство.

— Теперь мы обязаны будем печься о вас, — сказал Гетлиф, пожимая мне руку. — Вот так-то! — И он в упор посмотрел на меня.

Тут раздался стук в дверь и в комнату вошел Перси. Он пересек кабинет и положил перед Гетлифом бумаги.

— Я не хотел мешать вам, сэр, — заметил Перси, — но я обещал сообщить, возьметесь ли вы за это дело. И теперь меня торопят с ответом.

Гетлиф принял еще более внушительный и серьезный вид.

— А вправе ли я взваливать на себя новую работу? — сказал он. — Мне ведь тоже хочется хотя бы изредка посидеть вечером с женой и детьми. Рано или поздно либо семья, либо работа начнут страдать. — Он постучал по бумагам чубуком трубки и перевел взгляд с Перси на меня. — Если вам когда-нибудь покажется, что так оно и есть, скажите мне об этом прямо в лицо! Я счастлив, что до сих пор не пренебрегал своими обязанностями ни по отношению к делу, ни по отношению к семье. — И, сверля меня взглядом, он добавил: — Моя душа не была бы спокойна, если б это было не так… Что же, браться или нет? — громко вопросил он, обращаясь к нам обоим.

— За это дело предложена крупная сумма, — заметил Перси.

— Какое значение имеют деньги! — возразил Гетлиф.

— Клиенты считают, что только вы и можете оправиться с ним, — сказал Перси.

— Вот это другой разговор, — заметил Гетлиф. — Тут уже встает вопрос о долге. Видимо, мне следует за это взяться. Видимо, надо им ответить, что я беру дело просто из чувства долга.

Когда Перси вышел, Гетлиф посмотрел на меня.

— Яне жалею, что вы слышали это, — сказал он. — Теперь вы понимаете, почему я отказываю стольким людям, желающим поступить ко мне в стажеры. Их привлекает, как вы понимаете, большой объем работы. Вы счастливец, что попали к нам, Элиот, говорю вам это не из бахвальства! Мне хотелось бы, чтобы вы и сами так считали.