Писатель слушал ее и с горечью думал о том, что индивидуальный мир среднего человека, и без того утесненный за последние сто лет, становится окончательно беззащитным, не огороженным от внешнего вмешательства, от натиска дешевого стандарта. Комиксы, оттиснутые в мозгу, не нуждающиеся ни в типографской краске, ни в кинопленке и экране, завоюют мир - ведь они будут доступны самому ленивому, самому тупому и неразвитому.. Чтобы читать (пускай дрянь, макулатуру), надо все-таки водить глазами по строчкам, чтобы смотреть картинки, надо хотя бы листать страницы; а тут ничего не надо, решительно ничего. Усыпляет мысль, убивает волю!

– Вы извините, - сказал Писатель довольно нетерпеливо (как-никак шестое посещение за один день, шестой непрошеный гость), - но мне действительно надо работать. И уходить! У меня, к сожалению, назначено свидание. Если -вы будете так любезны и немного сократите свой сегодняшний визит... то в дальнейшем...

– О, конечно, - она встала.
– Но вы поняли? Вы будете помнить? Он мне нужен позарез... А где же моя вторая?

Он поднял с пола перчатку. Белая длинная перчатка была испачкана, затоптана. Она брезгливо взяла ее двумя пальцами.

– Вы должны мне обещать, что ни с кем из тринадцати, кроме меня... ни с одним из них...

Писатель машинально кивал головой, не вслушиваясь в ее слова.

Когда же наконец она уберется, когда перестанет ему мешать? Он думал о Медее.

ЭПИЛОГ

(Визит седьмой)

Как только Красавица Флора вышла на мокрые камни крыльца, Писатель заложил на всякий случай крюк в петлю, чтобы больше к нему не вламывались.

Подошел к часам, приоткрыл дверцу.

Внутри никого не было.

Там было пусто.

Спряталась в кухне или в соседней комнате? Но он уже знал в глубине души, что это не так. И что обманывать себя не нужно, не стоит.

Ушла. Ушла совсем - и больше не вернется. Сомнений нет. Это точно.

Обманула его. Исчезла.

В узком ящике часов пахло чемто затхлым, неприятным - не то нафталином, не то молью. На дне в углу лежали разбитые, раздавленные очки с темными стеклами (она, вероятно, наступила на них в темноте).

Неясный блик мерцал в полутьме на медной тарелке неподвижного маятника, остановившегося много лет назад. Отчего-то смотреть на это было тоскливо.

В дверь постучали. Писатель подошел и с усилием откинул тяжелый ржавый крюк, открыл дверь. Появилась - по корзине на каждой руке - старушка, которая его обслуживала.

– Ах, господи! Уж вы извините, что поздно.
– Она быстро и весело вытирала ноги об обрывок коврика.
– Задержалась. Надумала поехать на да-альний рынок, тот, что у восточных причалов порта, уж очень мне его нахваливали.
– Он пытался избавить ее от тяжелых корзин, но она ловко его отпихивала.
– Говорят, от моста всего полтора квартала, а оказалось, конечно, все пять, тащилась я ну просто це-елую ве-ечность, - она попробовала всплеснуть руками, но корзины помешали, - да еще льет как из ведра, и зачем врать, что телятина задаром, когда...

Продолжая говорить, по-прежнему не расставаясь с корзинами, она отправилась с ними на кухню.

Писатель еще раз приоткрыл дверцу часов (как будто это мoгло чем-нибудь помочь). Все тот же затхлый, спертый дух, все те же осколки дымчатого стекла и обломки растоптанной оправы.

И именно в эту минуту ему почему-то стало ясно, что изобретателя он больше не увидит. Что Медея больше никогда не отпустит мужа в город. Ни-ког-да! Она примет свои меры. Нет, это будет не револьвер, не веревки и даже не наручники...

Все это устарело, несовременно, примитивно, все это в конце концов так или иначе преодолимо. Нет, Медея двадцатого века пустит в ход аппарат, использует "лучи воздействия" для того, чтобы погасить светлый разум того, кто сумел эти лучи открыть.

Она будет держать изобретателя в полубессознательном, сумеречном состоянии, на грани сна и бодрствования, жизни и смерти, будет выводить его гулять, кормить, менять грязные рубашки, заботливо лечить от простуды. Но только не позволит одного - мыслить, творить, быть самим собой. Как жутко! И неужели невозможно помешать? Нет, нельзя угадать, в каком именно из маленьких городков страны, в каком именно из похожих чистеньких домиков с черепичной крышей происходит эта трагедия. Теперь не найти ни ее, ни его сколько ни ищи. Безнадёжно.

А ведь оно может длиться оченьочень долго, это медленное убийство.

Ведь он еще молод, у него здоровый организм, отличное сердце, легкие.

Это может тянуться годы и годы.

Десятилетия. Это может тянуться це-елую вечность...